Откуда-то взялись силы — у него, не у меня. Врезался, сбил с ног, и мы покатились по палубе. Моя голова ударилась об угол какого-то ящика — тупая боль взорвалась в черепе, искры посыпались из глаз. Мир поплыл, расфокусировался, как старая пленка.

Но я еще был здесь. Еще держался.

Он навалился сверху — весь в крови, своей и моей, с лицом, искаженным яростью. Уже не человек — зверь. Загнанный, раненый, смертельно опасный.

И он орал.

Орал что-то нечленораздельное, брызгая слюной и кровью. Одна рука сжимала нож — тот самый, который я выбил минуту назад, откуда он его взял?! — и давила вниз, к моему горлу. Лезвие дрожало в сантиметрах от кожи.

Я держал его запястье обеими руками. Из последних сил. Из того, чего уже не осталось.

Но силы уходили.

Вытекали — вместе с кровью из раненого бока, из порезанного предплечья, из разбитой головы. Я чувствовал, как мышцы сдают. Как пальцы немеют. Как лезвие — миллиметр за миллиметром — приближается к горлу.

И тут я увидел.

Его вторая рука.

Она тянулась в сторону. К веревке. К той самой веревке, что была привязана к Кате.

Сердце загудело — не забилось, а именно загудело, как движок на пределе. В ушах зазвенело. Время замедлилось, растянулось, превратилось в густой кисель.

Секунда.

Одна ебаная секунда — это все, что ему нужно.

Дотянется до веревки. Дернет. Катя полетит за борт — связанная, беспомощная, в ледяную воду. И в ту же секунду — нож войдет мне в горло.

Два трупа. Одним движением.

Красиво. Даже для него — красиво.

Жизнь пронеслась перед глазами.

Не вся — обрывками. Вспышками. Первая встреча с Катей. Встреча с сыном. Саша, молодой, без шрамов, смеется над какой-то хуйней. Мама — давно, гладит меня по голове. И даже отец, который научил стоять за себя.

Все это — за долю секунды. За тот миг, когда лезвие уже царапало кожу, а его пальцы уже касались веревки.

Вот и все.

Мать твою.

Вот и все.

Мой взгляд — последний, как мне казалось — упал на Катю.

Она стояла. На ногах. Непонятно как, непонятно откуда взялись силы — но она стояла. Связанные руки, растрепанные волосы, кровь на лице. И глаза — огромные, полные ужаса, направленные на меня.

И тут я услышал.

Звук.

Что-то покатилось по палубе. К моей голове. Маленькое, металлическое, со стуком по мокрым доскам.

Стрела.

Наша стрела. Та самая, из гарпунного ружья. Кто-то толкнул ее ко мне.

Мгновение.

Все решилось в одно ебаное мгновение.

Я ударил его ногой в пах — снизу вверх, со всей силы, которая еще оставалась. Он охнул, хватка на ноже ослабла — на секунду, на полсекунды.

Этого хватило.

Моя рука метнулась к стреле, схватила, развернула острием вверх.

И вогнала ему в горло.

Насквозь.

Так, что наконечник вышел с другой стороны — из затылка, с хрустом, с фонтаном крови, который ударил мне в лицо.

Его глаза расширились. Рот открылся — беззвучно, потому что горла больше не было. Только дыра. Только кровь — горячая, липкая, заливающая мне лицо, шею, грудь.

Он захлебывался.

Собственной кровью. Собственной блядской кровью, которой он пролил столько чужой.

Я смотрел ему в глаза. Смотрел, как из них уходит жизнь. Медленно. Неотвратимо. Как гаснет свет в окне.

И не чувствовал ничего.

Ни радости. Ни облегчения. Только пустоту.

Скинул его с себя — он рухнул на палубу, как мешок с мясом. Дергался еще, конвульсии, агония — но это уже было неважно. Он был мертв. Или умирал. Одно и то же.

Я встал над ним. Выдернул стрелу из его горла — с мокрым чавканьем, с новым фонтаном крови.

И вонзил снова.

В грудь.

— Это за Катю.

Выдернул. Вонзил.

— За Лешку.

Выдернул. Вонзил.

— За Сашу.

Снова. И снова. И снова.

— За всех, кого ты убил. За всех, кого покалечил. За всех, чьи жизни ты сломал, ублюдок!

Я бил, и бил, и бил. Стрела входила в мертвое тело — в живот, в ребра, в лицо. Кровь летела во все стороны, мешалась с дождем, заливала палубу. Я орал что-то — не слова, просто звук, крик раненого зверя, который наконец добрался до своего мучителя.

— ЛеХА!!!

Голос.

Сашин голос.

Он пробился сквозь красную пелену, сквозь рев в ушах, сквозь безумие.

Я замер. Стрела в руке — мокрая, скользкая от крови. Тело подо мной — изуродованное, неузнаваемое месиво.

Хирург мертв.

Мертв.

Но...

Веревка.

Мое сердце остановилось.

Я посмотрел туда, где должна была стоять Катя.

Ее не было.

Веревка — та самая, привязанная к ней — тянулась к краю палубы и уходила за борт.

Он успел.

Он, сука, успел дернуть.

— КАТЯ!!!

Крик вырвался из горла — нечеловеческий, разрывающий. Я вскочил на ноги, но они подкосились, и я упал. Снова вскочил — и побежал.

Побежал — хотя тело отказывало. Побежал — хотя кровь хлестала из ран. Побежал — хотя мир плыл перед глазами.

К борту.

К краю.

К ней.

— НЕТ! НЕТ! БЛЯДЬ, НЕТ!!!