Ее вели двое — держали под руки, тащили, как куклу. Руки связаны за спиной, веревка врезалась в кожу. Волосы мокрые, прилипли к лицу. Платье — то самое, в котором я видел ее утром, — порвано, испачкано. На щеке — синяк. На губе — кровь.

Она плакала.

Наши взгляды встретились.

И в этот момент что-то внутри меня сломалось. Не треснуло — сломалось. С хрустом, с болью, с ощущением, что больше никогда не будет целым.

Столько всего хотелось сказать. «Люблю». «Подожди». «Я сейчас помогу». «Все будет хорошо». Слова толпились в горле, давились друг другом, рвались наружу — но выходил только хрип. Сдавленный, животный хрип раненого зверя.

Блядь.

БЛЯДЬ!!!

Как?! Как он ее забрал?! Она должна была быть дома, с Лешкой, за закрытой дверью! Она обещала! Я заставил ее обещать!

А он... он, сука, все знал. С самого начала. Знал, где она будет. Знал, когда ее взять. Знал все — благодаря Демину, благодаря этой ебаной рации, благодаря тому, что мы, идиоты, думали, что умнее.

Ее подвели к краю палубы. К тому месту, где леер обрывался, где внизу была только черная вода — холодная, готовая сожрать и не подавиться.

Один толчок — и она полетит вниз. Связанная, беспомощная. Утонет за секунды.

— Отпусти ее, — прохрипел я, не сводя с нее глаз. — Клянусь, я выпотрошу твои кишки. Даже с того света достану. Клянусь.

Хирург рассмеялся. Тихо, почти нежно — как смеются над глупым ребенком, который грозит взрослому.

— Ты, Лешенька, уже ничего не сделаешь. Ты на коленях, с пушкой у затылка, мокрый, жалкий. Какой, к черту, тот свет?

— Поверь, ублюдок, — прохрипел Саша откуда-то сбоку, вжатый лицом в палубу, — он достанет тебя с того света. Я лично помогу.

Хирург перевел на него взгляд. Усмехнулся.

— А, воскресший. Красивый трюк с похоронами. Жаль, что бесполезный.

Он повернулся обратно ко мне. Подошел ближе, присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал.

— Знаешь, что самое сладкое в мести? — спросил он почти интимно, будто делился секретом. — Не боль. Не кровь. Не крики. Самое сладкое — это когда человек понимает, что он бессилен. Когда он видит, как забирают все, что он любит, и не может ничего сделать. Вот это, — он ткнул пальцем мне в грудь, — вот это — настоящее страдание.

Я смотрел на него. На это лицо, которое должно было быть мертвым. На эти глаза, в которых не было ничего человеческого.

И чувствовал только одно.

Ненависть.

Такую чистую, такую абсолютную, что она выжигала все остальное. Страх, боль, отчаяние — все сгорело в этом пламени. Осталась только ненависть. И решимость.

Я убью его.

Не знаю как. Не знаю когда. Но убью. Даже если для этого придется вырвать ему горло зубами. Даже если придется умереть и вернуться. Я найду способ.

А пока...

Пока я смотрел на Катю. На женщину, которую любил больше жизни. На мать моего ребенка. На ту, ради которой был готов на все.

Она смотрела на меня в ответ. И в ее глазах я читал то же самое.

Любовь.

Ту самую, которая не нуждается в словах. Которая живет даже тогда, когда все рушится. Которая сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой смерти.

«Держись», — сказал я ей глазами.

Леха

— Ты ведь понимаешь, — продолжал Хирург, выпрямляясь, — что она умрет у тебя на глазах? Медленно. Красиво. Я дам тебе посмотреть, как вода забирает ее. Как она захлебывается, тянет руки вверх, зовет тебя. А ты будешь стоять здесь и смотреть. Бессильный. Сломанный.

Я молчал. Смотрел на него — и видел только красное. Кровь, которая скоро зальет эту палубу. Его кровь.

— Знаешь, что она кричала, когда мои люди забирали ее? — Он склонил голову, будто вспоминая что-то приятное. — Твое имя. Снова и снова. «Леша, Леша, Леша». Как молитву. Как будто ты мог ее услышать.

Катю дернули — резко, грубо. Она вскрикнула, покачнулась на краю. Один из ублюдков держал ее за волосы, второй — за связанные руки.

И тут я зарычал.

Не закричал — именно зарычал. Звук, который вырвался из моего горла, был нечеловеческим. Животным. Звуком зверя, у которого отнимают детеныша.

— СУКА! ОТПУСТИ Ее! Я ТЕБЯ НА КУСКИ ПОРВУ! КИШКИ ТВОИ НАМОТАЮ НА КУЛАК! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МРАЗЬ?!

Я рванулся вперед — снова, опять, в десятый раз. Плевать на пушку у затылка. Плевать на смерть. Только вперед, только к ней...

Удар.

Тяжелый, глухой. По тому же месту на затылке. В глазах потемнело, мир поплыл, как отражение в воде. Я упал на четвереньки, еле удержался, чтобы не рухнуть лицом в палубу. Кровь текла по шее — теплая, липкая.

Но я не отключился.

Не дам. Не сейчас. Не пока она там.

— Упрямый, — констатировал Хирург без злости. Даже с каким-то уважением. — Это хорошо. Значит, будешь долго смотреть.

Он повернулся к Кате, открыл рот, чтобы сказать что-то еще...

И тут — звук.

Свист.

Короткий, резкий, как рассеченный воздух.