Я... я был похож на отбивную. Порезы, ушибы, рана на боку, которую пришлось зашивать прямо на палубе. Голова гудела, как колокол. Ребра трещали при каждом вдохе.
Но я был жив.
Катя была жива.
И это — единственное, что имело значение.
Саша… Саша был жив.
Знаете, что я понял той ночью?
Понял, что есть вещи важнее мести. Важнее справедливости. Важнее всей этой хуйни, которой мы занимаемся — разборки, войны, кровь за кровь.
Семья.
Вот что важно. Люди, которых ты любишь. Люди, ради которых готов умереть — и ради которых стоит жить.
Хирург мертв. Его империя рухнула. Все, кто шел за ним, — либо в земле, либо в наручниках.
А я сидел на палубе, прижимал к себе жену и думал только об одном.
Домой.
К Лешке.
К нормальной жизни — если у таких, как я, она вообще бывает.
Рассвет застал нас на воде. Розовый, нежный, издевательски красивый после всей этой ночи крови и смерти. Я смотрел на него — и не чувствовал ничего.
Только усталость.
И облегчение.
И что-то похожее на надежду — маленькую, хрупкую, как первый луч солнца над черной водой.
Мы выжили.
Все, кто имел значение, — выжили.
И это было больше, чем я смел надеяться.
Гораздо больше.
Эпилог
Леха
Семь месяцев спустя
Солнце.
Теплое, ласковое, летнее солнце, которое гладило по лицу, как мамина рука. Я сидел за деревянным столом в парке, щурился от света и думал — бывает же так. Бывает, что после всего дерьма наступает что-то хорошее. Что-то настоящее.
— Папа! Ну когда тортик будет?!
Лешка смотрел на меня своими огромными глазами — Катиными глазами, такими же бездонными. Щеки перемазаны чем-то — то ли соком, то ли вареньем, хрен знает, откуда он это вообще взял.
— Скоро, малыш. Потерпи немного.
— Но я уже большой! Мне пять лет!
— Четыре, — поправил я, пряча улыбку.
— Почти пять!
— Почти — не считается.
Он надулся, скрестил руки на груди — точь-в-точь как я, когда злюсь. Катя говорит — копия отца. Упрямый, вспыльчивый, но отходчивый. Не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, и то, и другое.
Катя сидела рядом — ее ноги лежали у меня на коленях, и я машинально поглаживал ее лодыжку. Она прижималась к моему плечу, теплая, родная, живая. После той ночи я не мог перестать касаться ее. Убеждаться, что она здесь. Что дышит. Что не исчезнет.
— Торт несут, — сказала она, кивнув куда-то в сторону.
Я обернулся. Костя и Серый шли от машины, неся огромную коробку. Спорили о чем-то — как всегда, как с первого дня знакомства. Эти двое не могли провести и пяти минут, чтобы не поцапаться.
— Я говорю — налево надо было! — бубнил Серый.
— А я говорю — ты карту читать не умеешь! Навигатор же показывал!
— Да пошел твой навигатор! Я зареченку знаю, как свои пять пальцев!
— Ага, потому мы и опоздали на полчаса!
Лешка подпрыгнул на скамейке.
— Тортик! Тортик идет!
— Сиди, — я придержал его за плечо. — Сначала свечки, потом — есть.
Он снова надулся. Катя рассмеялась — тихо, нежно, так, как смеялась только для своих. Для семьи.
Семья.
Это слово раньше казалось мне пустым звуком. Чем-то из другой жизни, из кино, из книг. Не для таких, как я. Не для тех, кто вырос на улице, кто убивал и был готов умереть.
А теперь...
Теперь я сидел в парке, в солнечный летний день, с женой под боком и сыном рядом. И друзья — те, кто прошел со мной через ад — были здесь. Живые. Целые. Смеющиеся.
Серый и Костя поставили коробку на стол, начали возиться со свечками. Они теперь работали вместе — у Саши, в его отделе. Официально, с удостоверениями и всем, что полагается.
Ирония, блядь.
Менты. Мои лучшие друзья — менты. Те, кого я ненавидел всю жизнь, кого считал врагами, кого обходил десятой дорогой. Теперь — ближе всех.
Жизнь, она такая. Любит посмеяться над нашими принципами.
— Эй, господин майор! — крикнул я, повернувшись к мангалу. — Когда шашлык будет готов?
Саша стоял у огня, ворочал шампуры. Дым поднимался над его головой, мясо шипело и пахло так, что рот наполнялся слюной.
Я встал, подошел к нему. Вытянулся по стойке смирно — насколько мог с моими ребрами, которые до сих пор побаливали в плохую погоду. Приложил руку к виску.
— Товарищ майор! Рядовой Леха докладывает — личный состав голодает! Требуется немедленная эвакуация шашлыка к столу!
Саша посмотрел на меня — и расхохотался. Громко, от души, как раньше, как в те времена, когда мы были молодыми и думали, что весь мир у наших ног. Ну, или когда мы тачку угнали, и радостно напевали песни Васюты.
— Вольно, рядовой, — он отдал честь в ответ, усмехаясь. — Еще пять минут.
— Слушаюсь, товарищ майор!