Я опустил руку, встал рядом с ним. Смотрел на огонь, на мясо, на его лицо — спокойное, довольное. Шрам над бровью никуда не делся, но морщин вроде стало меньше. Или мне казалось.

— Майор, — сказал я, качая головой. — Охуеть можно. Помнишь, как ты ментов ненавидел?

— Помню. А помнишь, как ты говорил, что скорее сдохнешь, чем с ними здороваться?

— Помню.

Мы переглянулись. И рассмеялись — одновременно, как в детстве.

Его повысили через месяц после той ночи. За ликвидацию Хирурга, за раскрытие сети, за все это дерьмо, которое он копал два месяца, пока притворялся мертвым. Капитан — майор. Внеочередное звание, благодарность от начальства, какая-то медаль, которую он засунул в ящик и забыл.

Я гордился им. По-настоящему гордился. Не говорил вслух. Но он знал. И я знал, что он знает.

— Когда на подполковника будешь сдавать? — спросил я.

— Не гони. Дай хоть привыкнуть.

— Привыкай быстрее. Мне нужен генерал в друзьях.

— Иди в жопу.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Он ткнул меня локтем в бок — аккуратно, зная, где болит. Я ответил — в плечо, тоже аккуратно. Как братья. Как всегда.

— Саш, мясо готово? — голос Алины из-за стола.

Она сидела в тени, под деревом. Третий месяц беременности — живот еще не видно, но она уже светилась. Той особой красотой, которая бывает только у беременных женщин. Катя говорит — гормоны. Я говорю — счастье.

— Готово! — крикнул Саша в ответ. — Несу!

Он снял шампуры, положил на блюдо. Я помог — взял половину, понес к столу.

Лешка подпрыгивал от нетерпения.

— Шашлык! И тортик! Это лучший день рождения!

— У тебя каждый — лучший, — заметила Катя.

— Потому что каждый — лучший!

Логика четырехлетки. Не поспоришь.

Мы сели за стол — все вместе. Костя, Серый, Саша, Алина, Катя, я. И Лешка — во главе, как именинник. Маленький, перемазанный, счастливый.

Влад подошел последним — он припарковал машину. Сел рядом с Серым, кивнул всем.

— Опоздал?

— На шашлык — да, — сказал Костя. — На торт — успел.

— Главное — торт.

Влад изменился за эти месяцы. Не внешне — внешне он был все тот же, спокойный, холодный, с лицом профессионального убийцы. Но внутри... Я не знаю, как это объяснить. Он стал ближе. Мягче. Начал шутить — криво, неловко, но все же.

После той ночи мы много говорили. О жизни, о смерти, о том, что важно. И оказалось — он не машина. Просто человек, который построил стену вокруг себя. Как и все мы.

— Свечки зажигаем! — скомандовала Катя.

Серый достал зажигалку, начал поджигать. Четыре свечки — четыре года. Огоньки затрепетали на ветру, но не погасли.

— Загадывай желание, — сказал я Лешке.

Он зажмурился. Сморщил нос. Думал — серьезно, сосредоточенно, как будто от этого зависела судьба мира.

— Загадал!

— Дуй.

Он набрал воздуха — много, щеки надулись как у хомяка — и дунул. Свечки погасли все разом.

Аплодисменты. Смех. Крики «ура».

Я смотрел на него — на своего сына, на этот маленький комок счастья — и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое.

Любовь.

Та самая, ради которой стоит жить. Ради которой стоит умирать. Ради которой я прошел через все это дерьмо — и дошел.

Катя положила голову мне на плечо.

— О чем думаешь? — спросила она тихо.

— О том, что я — самый везучий ублюдок на свете.

Она улыбнулась.

— Это точно.

— Эй! — возмутился я. — Ты должна была сказать, что я не ублюдок!

Она посмеялась.

Я поцеловал ее.

— Фу, целуются! — завопил Лешка.

— Привыкай, — сказал Саша. — Они всегда так.

Лешка скривился. Потом пожал плечами и потянулся за куском торта.

Дети. Им все просто.

А взрослые... взрослые знают цену.

Знают, что такое — почти потерять. Почти не успеть. Почти не дожить.

И поэтому — ценим каждый момент. Каждый поцелуй. Каждый смех ребенка. Каждый дурацкий спор друзей о дороге.

Потому что все это — не навсегда. Все это — подарок. Который нужно беречь.

***

Вечером, когда все разъехались, мы сидели на траве втроем. Я, Катя, Лешка — уснувший у меня на коленях, перемазанный тортом с ног до головы.

Солнце садилось. Небо горело оранжевым и розовым. Птицы пели где-то в кронах деревьев.

— Хорошо, — сказала Катя.

— Да, — согласился я.

— Думаешь, так будет всегда?

Я помолчал. Подумал.

— Нет. Не всегда. Будет еще дерьмо. Будут проблемы. Будет больно.

— Тогда почему ты улыбаешься?

Я посмотрел на нее. На эту женщину, которую любил больше жизни. Которую чуть не потерял. Которая была рядом — несмотря ни на что.

— Потому что дерьмо — временное. А вот это, — я обвел рукой вокруг, — вот это настоящее. Ты. Лешка. Наша семья. Это — навсегда.

Она улыбнулась. Взяла мою руку, переплела пальцы.

— Навсегда, — повторила она.

И я знал — она права.

Что бы ни случилось дальше — мы справимся. Вместе. Как справлялись всегда.