Воздух ворвался в легкие — резко, больно, как удар ножом. Я кашлял, хрипел, захлебывался — но держал ее. Не отпускал. Не мог отпустить.

— Катя! — орал я, хватая ртом воздух. — КАТЯ!!!

Она не отвечала. Голова безвольно откинулась, лицо белое, губы синие.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Трап! — голос Саши рядом, тоже хриплый, сорванный. — Они спустили купальный трап! Туда, Леха! Быстро!

Я не соображал. Просто плыл — туда, куда он показывал. Одной рукой греб, другой держал Катю. Не отпускал.

Трап — металлическая лестница, свисающая с борта яхты. Я видел ее как сквозь туман. Доплыл. Схватился. Начал подниматься — с ней на руках, шатаясь, падая, поднимаясь снова.

Кто-то помог сверху — Костя? Влад? Неважно. Руки подхватили Катю, вытащили на палубу. Я вылез следом — мокрый, окровавленный, едва живой.

Упал рядом с ней на колени.

— Катя...

Вокруг — тишина. Странная, неестественная. Бой закончился — когда? Трупы на палубе, наши стоят вокруг, смотрят. Но я не видел никого. Только ее.

Она не дышала.

Грудь не поднималась. Глаза закрыты. Губы — синие, как у покойника.

Нет.

— НЕТ!!!

Я начал давить. На грудь, на сердце — как учили, как видел в кино, как делают, когда человек умирает. Раз-два-три-четыре-пять. Ладони на груди, ритмично, сильно.

— Давай! — рычал я. — Давай, блядь! Дыши!

Наклонился, вдохнул воздух ей в рот. Снова давить. Снова дышать.

Ничего.

— ДЫШИ!!!

Голос сорвался. Я орал — на нее, на себя, на весь этот ебаный мир.

— Открой глаза! Слышишь меня?! ОТКРОЙ ГЛАЗА!!!

Давить. Дышать. Давить. Дышать.

Ничего.

Я ударил кулаком по палубе — так, что костяшки хрустнули.

— Катя! Пожалуйста! Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня!

Давить. Дышать.

— Ты нужна мне! Слышишь?! Ты нужна Лешке! Он ждет тебя дома! Ты обещала вернуться!

Давить. Дышать.

Слезы текли по щекам — я не замечал. Голос превратился в хрип, в рыдание, в вой раненого зверя.

— Не уходи... Пожалуйста... Я не могу без тебя... Не могу...

Чья-то рука легла мне на плечо. Серый.

— Леха... — голос тихий, осторожный. — Леха, хватит. Она...

— ОТЪЕБИСЬ!!! — я оттолкнул его так, что он отлетел на метр. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! ОНА ЖИВА! ОНА БУДЕТ ЖИТЬ!

Снова давить. Снова дышать. Снова, снова, снова.

— Катя... Катенька... Пожалуйста... Я люблю тебя... Слышишь? Люблю... Всегда любил... Всегда буду...

Голос уже не слушался. Сплошной хрип, сплошные слезы. Я давил на ее грудь — уже без надежды, уже понимая, что поздно, что все, что она ушла...

***

— Я люблю тебя, Кать... так люблю, что аж страшно.

— Пацанская любовь, она, наверное, смешная, да? — тихо продолжил я.

***

— Посадят, Кать… — сказал я, глядя ей в глаза, полные ужаса, — но я буду знать, что ты жива. Что тебя не убил твой муж. Что ты больше не живешь в страхе. Что можешь дышать, делать что хочешь.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! — истерично кричала она, дрожа в моих руках, — ты сядешь в тюрьму! НЕТ! Леша! Нет!!!

***

И тут — она дернулась.

Кашель.

Хриплый, судорожный, выворачивающий наизнанку.

Вода хлынула у нее изо рта — много, страшно много. Она закашлялась, задергалась, тело выгнулось дугой.

Все замерли.

Я замер.

Мир замер.

Она открыла глаза.

Мутные, непонимающие, полные ужаса — но живые. Живые, блядь, живые!

Я подхватил ее, приподнял, положил себе на колено — так, чтобы вода могла выйти. Она кашляла, задыхалась, хватала ртом воздух. А я держал ее лицо в ладонях и смотрел — не мог оторваться, не мог поверить.

— Катя... — прошептал я. — Катенька...

Ее взгляд сфокусировался. На мне. Губы дрогнули — попытка улыбки.

— Леша...

Голос — едва слышный, сиплый. Но это был ее голос. Ее.

Живая.

Она живая.

Я прижал ее к себе. Крепко, до боли, до хруста. Уткнулся лицом в ее мокрые волосы и зарыдал.

Не заплакал — зарыдал. Как ребенок. Как не рыдал никогда в жизни.

— Господи... Господи, спасибо... Спасибо...

Я не верю в бога. Никогда не верил. Но в тот момент — благодарил. Кого угодно. Что угодно. За то, что она здесь. За то, что дышит. За то, что живая.

Вокруг стояли наши. Молча. Никто не двигался, не говорил. Просто стояли — и смотрели.

А я держал ее.

И знал — больше никогда не отпущу.

Никогда.

Есть вещи, которые меняют человека навсегда. Не война, не тюрьма, не смерть близких. А момент, когда ты понимаешь — чуть не потерял. На волосок. На секунду. На одно биение сердца.

И этот момент остается с тобой. Врезается в душу, как клеймо. Напоминает — каждый день, каждый час, каждую минуту — что имеет значение. И что — нет.

Катя была живая.

Хирург был мертв.

Мы победили.