И когда я увидел эту букву в письме — я не позволил себе даже подумать. Потому что мертвые не пишут писем. Потому что это было невозможно. Потому что легче поверить в совпадение, чем в то, что твой мир — ложь.

А он писал.

Все это время — он был жив и писал письма моей жене.

— Время, Лех, — сказал Саша, вытирая кровь. И улыбнулся. Этот сукин сын улыбнулся. — Потом разрешаю вернуть в могилу.

Хлопнул меня по плечу. Как раньше. Как будто ничего не изменилось.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все перемешивается. Радость — потому что он жив. Облегчение. Злость — потому что он позволил мне думать, что виноват. Боль — потому что он не доверился мне. Не сказал правду. Не дал шанса быть рядом.

Все это — одновременно. Одним комком в груди, который не давал дышать.

— Пиздец как рад видеть твою недовольную рожу, — добавил он. Тихо. Почти нежно, насколько это слово вообще применимо к таким, как мы.

И сердце сжалось.

Вот так — взяло и сжалось, будто кто-то стиснул его в кулаке.

Потому что я тоже был рад. Несмотря ни на что — рад. Рад так, что хотелось орать, бить стены, рыдать, как ребенок. Рад так, что злость отступала, уступая место чему-то большему, чему-то, что не имело названия.

Братство.

Это слово много кто произносит. Мало кто понимает.

Братство — это когда ты готов убить человека за то, что он сделал с тобой. И в ту же секунду — умереть за него. Это когда ненависть и любовь живут в одном теле и не мешают друг другу. Это когда ты смотришь в глаза того, кто тебя предал, и видишь там себя.

Саша был моим братом.

И никакая ложь, никакая боль, никакой гроб не могли это изменить.

Но это не значило, что я его простил.

Это не значило, что когда-нибудь смогу.

Я резко развернулся к Серому.

Он стоял чуть поодаль, и на его лице было написано все — от охуения до какого-то детского восторга, который он пытался скрыть, но не мог. Глаза бегали между мной и Сашей, рот приоткрыт, руки повисли вдоль тела, как у куклы с обрезанными нитками.

— Ты знал?!

Голос вырвался хриплым рыком. Я сам не ожидал, что будет так громко, так зло. Но внутри все кипело, и нужно было куда-то это выплеснуть. На кого-то.

Серый дернулся, будто я его ударил.

— Что? Нет! — Он вскинул руки, как будто защищаясь. — Черт, конечно нет! У меня самого шок, Лех! Ты думаешь, я бы молчал?!

Я смотрел ему в глаза. Искал ложь. Искал хоть намек на то, что он часть этого спектакля, что он тоже играл со мной все эти месяцы.

Но там было только то же, что и у меня. Непонимание. Растерянность. И злость — глухая, тяжелая, которая еще не нашла выхода.

— Я думал, что схожу с ума, — продолжал Серый, переводя взгляд на Сашу. — Когда увидел его... Бля, Лех, я думал — все, кукуха поехала. Призраки мерещатся. Сейчас очнусь в дурке, а санитары будут колоть мне что-нибудь успокаивающее.

Он нервно хохотнул. Не смешно. Совсем не смешно.

— Добро пожаловать в клуб, — буркнул я, отворачиваясь.

Внутри все еще бушевало. Эмоции накатывали волнами — одна за другой, не давая передышки. Только что я хотел обнять Сашу, а теперь снова хотел врезать. И так по кругу, как на карусели, с которой невозможно слезть.

— Где остальные? — спросил я, взяв себя в руки. Или пытаясь. — Костя? Влад?

— Разделились у контейнеров, — ответил Серый. — Должны были обойти с другой стороны.

— А твои? — Я посмотрел на Сашу.

Он вытер остатки крови с брови, поморщился.

— Двое ментов. Гриша и Толик. Были на причале, когда вы подъехали. Наверняка услышали и...

Он не договорил.

Дверь каюты с грохотом распахнулась — так, что чуть не слетела с петель. Я вскинул ствол, Серый — тоже, но в проеме уже стояли люди.

Первыми ввалились двое — крепкие, коротко стриженные, с мокрыми от тумана лицами. Менты. Я видел это по походке, по тому, как они держали оружие, по взглядам — цепким, профессиональным. Те самые Гриша и Толик, надо полагать.

А за ними...

Костя.

И Влад.

Костя влетел первым — как всегда, без тормозов, без разведки, башкой вперед. Ствол в руке, глаза бешеные, готов стрелять во все, что движется. Влад — следом, спокойнее, расчетливее, но тоже на взводе.

И тут Костя увидел Сашу.

Знаете, я много чего видел в жизни. Видел, как люди умирают — быстро и медленно, красиво и страшно. Видел, как ломаются под пытками, как сходят с ума от боли, как теряют все человеческое и превращаются в животных. Но то, что произошло с Костей в эту секунду...

Он замер.

Просто — замер. Как будто кто-то нажал на паузу. Рука с пистолетом застыла на полпути, рот приоткрылся, глаза расширились так, что белки стали видны со всех сторон. Лицо побелело — не побледнело, а именно побелело, как бумага, как стена, как саван на покойнике.

— еб... — начал он и не смог закончить.

***