Он был жив.

Все это время — жив.

А я... я умирал каждый день. Умирал, глядя в пустоту. Умирал, виня себя. Умирал, зная, что не смог защитить единственного человека, которого называл братом.

И он это знал.

Знал — и молчал.

Знал — и позволил мне умирать.

Это... это было хуже предательства. Хуже лжи. Хуже всего, что я мог представить.

Это была смерть. Настоящая. Только умер не он.

Умер я.

В тот день, когда бросил первую горсть земли на его гроб.

Леха

Он обнял Серого.

Просто подошел и обнял — как старого друга, как брата, как человека, которого не видел хуй знает сколько времени. И Серый — этот матерый волчара, который за всю жизнь не сказал ни одного доброго слова — обнял его в ответ. Хлопал по спине, что-то говорил, смеялся даже, кажется.

Смеялся.

Я стоял и смотрел на это, как на бред сумасшедшего. Звуки доносились глухо, будто через толщу воды. Слова сливались в кашу. Я видел их губы, видел жесты, но не понимал ни хера. Не мог понять.

Почему Серый обнимает его?

Почему радуется?

Почему не хватает за грудки, не орет, не требует объяснений?

Почему, блядь, не возвращает его в гроб, из которого этот ублюдок так удачно выбрался?

Знаете, что такое — смотреть, как твой мир переворачивается вверх дном, а все вокруг ведут себя так, будто это нормально? Будто покойники каждый день встают и здороваются за руку? Это как оказаться в чужом сне, где ты единственный, кто понимает, что происходит пиздец, а остальные просто играют свои роли.

— Леха.

Его голос. Ближе. Громче. Реальнее.

Я поднял взгляд. Он стоял передо мной — в двух шагах, не больше. Лицо — то же самое. Ни морщины лишней, ни шрама нового. Как будто эти месяцы для него не существовали. Как будто время остановилось в тот день, когда мы его хоронили, и запустилось только сейчас.

— То видео... — вырвалось из меня хрипло. Горло драло, будто я глотал битое стекло. — Видео, где ты умираешь.

Он молчал. Слушал. Смотрел этими своими спокойными глазами, от которых хотелось выть.

— Морг, где мы опознали тебя. Гроб. Поминки.

Слова выходили сами — глухие, мертвые, как земля на крышке того самого гроба. Я говорил и не узнавал собственный голос. Говорил и чувствовал, как внутри все сжимается в один ледяной ком.

— Этому всему есть объяснение, — сказал он. Серьезно. Без улыбки. Будто мы обсуждали погоду или цены на бензин.

— Объяснение? — переспросил я.

Объяснение. Он сказал — объяснение. Как будто можно объяснить то, что я пережил. Как будто есть слова, которые могут оправдать месяцы ада. Месяцы, когда я просыпался и первой мыслью было: «Его больше нет». Месяцы, когда я пил до беспамятства, потому что трезвым невозможно было существовать. Объяснение, блядь.

— Время идет, ребят, — подал голос Демин откуда-то сбоку.

Мы даже не посмотрели в его сторону. Какое, нахуй, время? Какая разница, сколько минут прошло, когда передо мной стоит человек, которого я похоронил?

— Это долгая история, — сказал Саша, и в его голосе мелькнуло что-то... усталость? Вина? — И если мы не хотим все оказаться в гробу, как я однажды, то пора шевелить ножками.

Как он однажды.

Он шутит.

Этот ублюдок, сука, шутит.

Кулак прилетел раньше, чем я успел подумать. Костяшки врезались в его челюсть с тем сочным, мясным звуком, который ни с чем не спутаешь. Голова Саши мотнулась в сторону, он отлетел назад, ударился спиной о стену каюты, съехал на пару сантиметров вниз.

И только тогда я выдохнул.

Только тогда — когда почувствовал боль в костяшках, когда увидел кровь на его лице, когда понял, что он настоящий, живой, из плоти и крови — только тогда что-то внутри отпустило. Не до конца. Не полностью. Но хоть немного.

Демин дернулся, попытался встать между нами, но быстро понял, что драки не будет. Не сейчас. Я просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на человека, которому только что заехал в морду. На своего брата. На предателя.

Саша выпрямился. Медленно. Провел рукой по лицу, посмотрел на кровь на пальцах. Бровь рассечена — будет синяк, будет шрам, будет память о сегодняшней ночи.

Но он не ответил. Не ударил в ответ. Не матерился даже.

Просто посмотрел на меня.

И в этом взгляде было все. Понимание. Принятие. Знание того, что он это заслужил. Что заслужил гораздо больше, чем один удар.

А я смотрел на него и вспоминал.

Письмо. То самое письмо, которое нашел у Кати. Торопливый почерк, смазанные буквы, страх между строк. И одна деталь, которую я заметил, но не позволил себе додумать. Буква «Р». Написанная наоборот, зеркально, как пишут дети или... или один конкретный человек, которого я знал всю жизнь.

Саша всегда так писал. С детства. Какой-то сбой в голове, дислексия или хрен знает что. Я подкалывал его за это годами. «Эй, грамотей, ты опять букву задом наперед воткнул».