Ожидать можно было чего угодно. Людей Хирурга. Засаду. Ловушку, в которую мы сами залезли, как бараны на бойню. Я был готов ко всему.

Ко всему, кроме этого.

Силуэт появился в проеме медленно. Уверенно. Как человек, который знает, что его ждут. Который не боится пули, потому что... потому что...

Мир остановился.

Я не преувеличиваю. Он просто — остановился. Как пленка, которую поставили на паузу. Как сердце, которое забыло, как биться.

Лицо.

Это лицо.

Эти глаза.

Этот шрам над бровью — память о драке в восемьдесят девятом, когда мы еще были пацанами и делили район с северными.

Саша.

Шурка.

Мой брат.

Мой мертвый брат.

— Блядь... — голос Серого донесся откуда-то издалека, будто из другой комнаты, из другого мира.

Я его почти не слышал. Все вокруг стало ватным, глухим, как будто меня погрузили в воду и держали там, не давая вынырнуть. Звуки — мимо. Запахи — мимо. Только это лицо. Только эти глаза, которые смотрели на меня так, будто... будто он тоже не верил.

Руки затряслись.

Я почувствовал это не сразу — сначала увидел. Увидел, как ствол в моей руке ходит ходуном, как дуло пляшет, не в силах удержать прицел. Мышцы отказывали. Тело предавало. Все, чему я учился годами — держать себя в руках, не показывать слабость, быть камнем — все это осыпалось, как штукатурка со старой стены.

Он стоял передо мной.

Живой.

Дышащий.

Саша.

Которого я похоронил. Над чьим гробом стоял, не в силах произнести ни слова. Чью могилу поливал водкой каждую неделю, разговаривая с холодной землей, как с живым. Которого оплакивал ночами, когда никто не видел, когда можно было наконец разрешить себе быть слабым.

Я винил себя. Каждый день, каждую ночь, каждую ебаную секунду. Думал — если бы я был рядом, если бы не этот Хирург, если бы я раньше понял... Думал — это я его убил. Своим бездействием, своей слепотой, своей тупой верой в то, что все обойдется.

А он стоял здесь.

Живой.

И смотрел на меня.

Рука с пистолетом не опускалась. Не потому что я хотел стрелять — я просто не мог ею управлять. Не мог поверить. Не мог принять. Мозг отказывался обрабатывать информацию, которая противоречила всему, что я знал последние месяцы.

Мертвые не возвращаются.

Мертвые не стоят перед тобой с этим ебаным спокойным взглядом.

Мертвые не...

Чужая рука легла на мою. Аккуратно. Мягко. Опустила ствол вниз, к полу. Демин. Это был Демин. Я видел его краем глаза, но смотрел только на Сашу. Не мог оторваться. Не мог моргнуть. Боялся, что если моргну — он исчезнет. Растворится в тумане, как и положено призракам.

— Потом его убьешь, — сказал Демин. Голос был ровный, почти скучающий. — Щас он нам нужен.

Слова долетели до меня, но смысл не дошел. Какой, нахуй, «потом»? Какой «убьешь»? Какой «нужен»? О чем он вообще говорит? Как можно говорить о чем-то, когда перед тобой стоит человек, которого ты похоронил?

Есть вещи, которые ломают. Не гнут — ломают. С хрустом. С болью. Навсегда. Предательство близкого человека — одна из них. Смерть того, кого любишь — другая. Но когда смерть оказывается ложью... когда тот, кого ты оплакивал, смотрит тебе в глаза и молчит... это не ломает. Это выворачивает наизнанку. Выжигает изнутри. Оставляет пустоту там, где раньше было что-то человеческое.

— У меня дежавю.

Голос. Его голос. Хриплый, низкий, братский — тот самый голос, который я слышал тысячи раз и думал, что никогда больше не услышу. Голос, от которого кровь застыла в венах, а в груди что-то лопнуло — тихо, беззвучно, как нарыв, который прорвался внутрь.

Дежавю.

У него, блядь, дежавю.

Я знал, о чем он. Помнил тот день, как будто это было вчера. Пожар на складе. Здание, которое рушилось, как карточный домик. Я только вышел из тюрьмы — три года. Думал, что потерял все. Думал, что никто меня не ждет. А потом — дым, огонь, и он. Посреди этого ада. Живой. Мой брат, которого я не видел три года и думал, что больше никогда не увижу.

А сейчас...

Сейчас те же чувства. Тот же удар под дых. Та же невозможность вдохнуть.

Только острее.

В сто, в тысячу раз острее.

Потому что тогда я просто не видел его. А сейчас — я видел его смерть. Я стоял над его гробом. Я бросал землю на крышку и слышал, как она стучит — глухо, мертво, окончательно. Я пил неделями, пытаясь забыть этот звук. Я просыпался ночами с его именем на губах и понимал, что некому больше ответить.

Я хоронил его, сука.

А ему — дежавю.

Ему весело.

У него ебаное дежавю, как будто это игра, как будто можно вот так — умереть и воскреснуть, а потом стоять и смотреть с этим спокойным выражением лица, будто ничего не произошло.

Внутри поднималось что-то черное. Густое. Горячее. То ли ярость, то ли боль, то ли все вместе, смешанное в один ядовитый коктейль. Я смотрел на него и не знал, что хочу больше — обнять или убить. Разрыдаться или разорвать на куски.