И вот они — ее глаза. Полные слез, которые она еще держит, как всегда, упрямая, сильная, бесконечно неправильная. В них боль, что не спрячешь, но поверх нее лежит холод — тонкий, как лед на лужах в ноябре. Холод, который я ненавижу. Который я не узнаю. Который ломает меня без касаний.

— Ты ошибаешься, — твердо говорит она. Не дрогнув. Не моргнув. Даже не сбившись.

И эти слова режут меня пополам. Чисто. Холодно. Как скальпелем.

Я медленно разжимаю пальцы, будто меня не просто ударило током — а вырвало из розетки. Будто от контакта с ней обожгло, перевалило, оставило следы. Пальцы дрожат. Горло перекрывает. В голове — тишина, такая громкая, будто взорвалась граната.

Я отпускаю ее так осторожно, словно она стеклянная. Или словно я ее больше не знаю. Или больше не имею права касаться.

Смотрю на свои ладони, как на оружие, прошедшее через кого-то невинного.

И в груди — пустота. Глухая. Мертвая. Черная.

Потому что если она говорит «ошибаешься» таким голосом…

то, может, я действительно все это время держал в руках не ту женщину, на которую ставил свою жизнь.

Я уже отвернулся было к рулю, когда этот белый, чертов микроскопический уголок бумаги из ее кармашка, царапнул мне глаз. Как игла в нерв. Как лампочка, которая мигает и бесит именно тем, что мигает. Я снова повернулся к ней, медленно, как будто меня разворачивал не собственный позвоночник, а какая-то мрачная, давящая сила. Катя уловила мой взгляд — я это увидел. И сразу, как по сигналу, весь ее корпус напрягся. Дыхание стало коротким, будто воздух внезапно стал гуще. Плечи поднялись, словно под пальто у нее была не мягкая ткань, а жесткая, давящая броня. Она опустила взгляд вниз — да, она знала, что я увидел. Да, понимала, что от меня это не спрячешь. Да, в этот момент она хотела исчезнуть.

— Дай сюда. — Я сказал это тихо, как констатацию, но воздух в салоне машины сразу стал тяжелым, как в камере перед допросом.

Она, вместо того чтобы сдаться, рванулась так резко, будто я реально приставил ей нож к горлу. Выдернула листок из кармана, пальцы у нее соскользнули по ткани, задели пуговицу, чуть не оторвали ее, и в следующую секунду она уже метнула этот лист за спину, поворачивая корпус всей собой — быстро, неровно, отчаянно, так, как дерутся люди, которым важна каждая секунда, каждая капля. И я рванулся за ней. Без раздумий. Инстинктивно. Как будто в этом клочке бумаги была моя последняя капля воздуха.

Она пыталась уйти в сторону — тесный салон мешал, колготки шуршали по сиденью, локоть задел стекло, пальцы сжатого кулака чуть не расцарапали пластик двери. Она хотела отодвинуться, вжаться в металл, исчезнуть. Но я поймал ее за запястье. Она вывернулась. Пальцы мои соскользнули. Я перехватил вторую руку — она ушла из-под хватки, как вода. Ее дыхание стало рваным, бешеным, и от этого в салоне стало так жарко, словно мы сидели не в машине, а над открытой плитой.

— Катя, хватит, — выдохнул я сквозь зубы, но сам уже был так далеко за пределом терпения, что голос звучал низко, сипло, почти зверино.

И именно в эту секунду все сорвалось. Я успел схватить обе ее руки, стянуть запястья за спину, прижать к себе так близко, что между нами не осталось даже воздуха. Она рванулась вперед, всем телом, и мы столкнулись — лицом, дыханием, теплом. Ее губы остановились на расстоянии одного неверного движения, одного лишнего миллиметра. Мой лоб чуть не ударился о ее. Ее волосы коснулись моей щеки. Она дышала тяжело, грудь у нее поднималась резко, касалась моего тела, ее пульс я чувствовал через собственные руки. Она смотрела на меня снизу вверх, глаза — мокрые, злые, яркие, как оголенные провода. И в этом взгляде было все: страх, вызов, отчаяние, и то самое чувство, которое должно было умереть, но почему-то живет, дышит, бьется.

— Отпусти… — прошептала она, но это «отпусти» дрожало не от страха. Оно дрожало так, как дрожат люди, которые чувствуют одновременно слишком много.

Я придвинулся к ней вплотную, так что ее дыхание врезалось мне в губы, в зубы, в горло, будто она пыталась вдохнуть за нас обоих. И сказал тихо, твердо:

— Я даю тебе возможность сказать самой, что в этой записке.

Она сидела, будто прибитая к моему телу: вся — щекой, грудью, животом. Руки дрожат, хоть она старается делать вид, что контролирует себя. А мне, сука, стоило только вдохнуть запах ее волос — и все, крышу рвет. Я чувствовал, как в штанах уже ломит, как кровь бьет гулко, как мои собственные зубы хотят врезаться ей в нижнюю губу, чтобы заткнуть этот ее тон, который делает из меня то, что я ненавижу.

Катя подняла глаза — медленно, как кошка, которая выбирает не спасение, а укус, и выплюнула:

— Список продуктов.

Я закатил глаза, коротко цокнул, одновременно злой и почти… почти позволивший ей поверить, что я ведусь на это дерьмо. И в следующий момент резко, как удар, вырвал записку у нее из пальцев. Она чуть качнулась в меня — коленом по моему бедру, грудью по ребрам, мягким прижалась туда, где у меня уже стояло. И я чувствовал эту дрожь в ее теле — не от страха. Нет. От того, что мы стоим слишком близко и слишком давно этого избегали.