Но и не говорит.

И вот это — самое худшее. За что мне ее ненавидеть? За что ломать ее пополам? Она дает мне молчание — как расстрельную очередь.

И самое мерзкое — я ее люблю. Люблю так, что от этого хочется вывернуть себя наизнанку.

Сильнее ярости.

Сильнее желания раскрошить ее спокойствие.

Сильнее всего того, что сейчас во мне копится, как кипящий чайник.

И да, когда я думаю о том, что мне нужно — придавить, надавить, забрать эту гребаную правду, вытянуть из нее все, что она прячет…

…в голове вспыхивает другое. То, как она напрягается. Как взгляд дергается. Как упрямо поднимает подбородок. Как будто я ей враг. Как будто я тот, кого она боится и… кому принадлежит — даже сейчас, когда между нами ад.

Это — ее дрожь, которую я чувствую даже через стену.

Это — любовь, которая хлещет, как кнут.

Это — то, что делает меня слабее.

Я сжал руль так, что костяшки побелели, и опустил голову. Чтобы не сорваться. Чтобы не выйти сейчас из машины и не сорвать с нее эту ледяную маску, которой она прикрывается.

Потому что я хочу правду.

Но, черт возьми, я хочу ее тоже.

И это ломает меня хуже предательства.

Я смотрел на дверь подъезда так, будто мог прожечь ее взглядом, ждал этот миг, когда она появится — и вот, выскользнула, не петляя, не оглядываясь, шла прямо ко мне, к машине, к тому разговору, от которого ей хрен куда деться. И шла она слишком уверенно, будто уже что-то решила, будто поставила себе галочку: вот сейчас приду, посмотрю ему в глаза и… И что, Катя? Что ты собираешься делать со мной, когда сама тонешь по горло в том дерьме, в которое влезла?

Я смотрел на нее, и мне хотелось рвать и метать. Я вижу эту ее походку, эту выправку, этот ее прижатый к телу строгий силуэт в пальто, юбку-карандаш, эти чертовы колготки, и у меня внутри все сжимается. Потому что да, вот так она выглядела, когда я впервые увидел ее, с этими ее глазами «я сама справлюсь», с этим ее упрямым подбородком, с этой чертовской, тихой, аккуратной красотой, из-за которой в башке начинался пожар без предупреждения, и с которой я до сих пор, мать его, ничего не могу сделать. Потому, что хочу ее до сих пор.

И теперь эта женщина идет ко мне — та же самая, только чужая. Моя жена, мать моего сына, и, возможно, человек, который держал за руку того, кто убил Шурку.

Она подошла ближе, и чем ближе, тем сильней меня трясло внутри, будто в груди стиснули два провода и чиркнули ими друг о друга. Злость, желание, отвращение, память — все разом, все так густо, что дышать тяжело. Хотелось хлопнуть дверцей машины, рявкнуть так, чтобы эхо по двору разошлось, схватить ее за локоть, встряхнуть, заставить говорить… Хотелось всего, что нельзя. Потому что если я сорвусь — я не остановлюсь.

Она открыла дверцу и села рядом, аккуратно, будто боялась задеть меня, а может, наоборот — боялась, что я ее коснусь. И от этого у меня внутри, в самом гребаном центре груди, что-то болезненно дрогнуло.

Я посмотрел на нее — и в этот момент она подняла глаза. Спокойно. Уверенно. И это спокойствие было хуже удара ножом.

Легкий, едва заметный вздох. Ни оправданий, ни попытки улыбнуться, ни привычного «Леш…» — ничего. Только взгляд. Прямой. Чужой. Знающий.

— Сядь нормально, — глухо сказал я, потому что голос мог дрогнуть, если бы я произнес хоть слово лишнее.

Она послушалась. Исполнила тихо, без споров — и именно это бесило сильнее всего.

Я ударил ладонью по рулю, коротко, зло, чтобы выдохнуть хоть каплю того, что во мне кипело. И посмотрел на нее снова. На женщину, которую хочу, как дурак, как пацан, как будто не прошло ни года, ни ада между нами. На женщину, которую, возможно, придется ломать.

И это, сука, хуже любых гаражей, любых разборок, любых смертей. Потому что от нее у меня нет брони. Никогда не было.

Но сегодня… сегодня я ее надену. Или сдохну пытаясь.

Я ткнул ключ в зажигание, мотор загудел, она повернулась ко мне, убрала волосы с лица — и выдала это своим спокойным, ровным голосом, которым она раньше могла успокаивать Лешку перед сном.

— Везешь меня к своим зэкам?

Холодно. Отстраненно. С той металлической ноткой, которой я от нее не слышал давно. Так говорят не жены. Так говорят люди, которые заранее в окопе, заранее держат оборону, заранее готовы огрызнуться, чтобы не дать себя ударить первыми. Защитная реакция — да. Но блядь, от кого она защищается? От меня?

Она смотрела на меня так, будто я уже приговор, уже угроза, уже кто-то чужой. И да, в ее голосе был этот тон — специально задеть, специально поцарапать, специально ткнуть туда, где больно. Будто хочет увидеть, сорвусь ли я, ударю ли по рулю.

Я усмехнулся, медленно, с тем ехидным спокойствием, которое она терпеть не могла — и которое всегда ставило ее на место.