Он выпрямился, бросил последний взгляд — тот, в котором больше не было угроз, ни сарказма, ни наигранной грубости — просто понимание. И вышел. Дверь за ним закрылась глухо, и в кабинете повисла тяжелая тишина, как в морге.

Я услышал его. Черт возьми, я услышал каждое слово. И понял. И мы друг друга поняли. Потому что такие разговоры — это не слова. Это подспудное. Это между. Это о том, о чем вслух не говорят, но после них уже не остаешься прежним. Как бы я ни хотел — не могу сказать, что не прислушался. Я прислушался. И это страшнее всего.

***

Спасибо за ваше терпение. Спасибо, что ждете главы. По некоторым причинам в последнее время как вы могли заметить))) Проды выходили редко. Очень надеюсь, что все наладится, и уже с понедельника обещаю вам много прод)

Когда я услышал этот ее легкий, звенящий смех — тот самый, от которого раньше у меня внутри расправлялись крылья, — меня словно ударило током. Катин голос летел из спальни, теплый, солнечный, почти девичий, такой доверчивый.

— Давай еще разукрасим ему нос, да? — весело смеялась она, и малыш хохотал ей в ответ, переливчато, искренне, как смеются только дети, которым еще никто не ломал мир.

Но как только я вошел в спальню, вся эта картина, как стекло, хрустнула. Улыбка исчезла с ее лица мгновенно, будто я погасил свет одним взглядом. Она замерла.

А вот у малого наоборот — лицо расплылось в радостной улыбке, и он потянулся ко мне, глаза искрились.

— Порисуешь с нами? — спросил он так жизнерадостно.

И он больше не называл меня «дядей Лешей». Уже несколько раз я слышал, как он запинался прежде, чем назвать меня папой… не решаясь, боясь моей реакции. А я… я ведь только этого и хотел — чтобы он сам. Чтобы в нем это родилось, а не было выдавлено. Все придет в свое время, а я не имею права торопить. Это мой сын. И я его не спугну.

— Нет, малыш, нам с мамой нужно кое-куда съездить. — спокойно сказал я, хотя внутренности уже крутило, как мясорубкой. — А тебя мы пока отвезем к Анастасии Сергеевне.

Катин взгляд метнулся ко мне — серьезный, испуганный, потерянный. И это меня резало хуже ножа.

— И я буду играть с Максимом? Да? Да-а!! — завизжал Лешка, подпрыгивая.

— Нет… нет, маленький, наверное не сегодня. — осторожно, почти шепотом сказала Катя, гладя его по волосам, будто боялась ранить.

Я перевел взгляд на нее, и все внутри скрутилось болью, такой, что даже дышать стало трудно. Эта сцена могла бы согреть, мог бы улыбнуться, мог бы почувствовать себя дома… если бы не то, что она — мать моего ребенка — работает на людей, которые убили Шурку. И я до сих пор, блядь, не могу поверить, что она может быть к этому причастна. Но правда — она такая: холодная, липкая, вгрызающаяся в мозг. И я смотрю ей в лицо.

Да она и сама этого не отрицает.

Катя подняла на меня глаза — полные тревоги и немого вопроса.

Я усмехнулся тихо, спокойно, но так, чтобы она это услышала и почувствовала каждой клеткой.

— Я уже предупредил. Будет некрасиво, Кать, если он не придет. — спокойно, почти мягко произнес я, но ехидство в голосе вылезло, как ржавчина из-под краски.

И она поняла. О, она прекрасно поняла, что разговор будет.

— Мама! Мама, пожалуйста, я могу поиграть с Максимом? — Лешка висел на ее руке, голос — умоляющий, глаза — огромные.

Я увидел, как Катя дернулась. Как грудь поднялась в резком вдохе, как будто я ударил ее словом. Она уже чувствовала: все выходит из-под ее хрупкого контроля. Она смотрела на меня — как зверек, загнанный в угол, но пытающийся держать спину ровной.

— Да, можно, малыш, — выдохнула она. Хрипло. И эта хрипота сказала больше, чем любые оправдания.

Я вышел первым. Не хотел смотреть, как она натягивает на него куртку дрожащими руками, как задерживает секунды, будто каждая — это отсрочка приговора. Но все равно слышал — шаги, шорохи, ее слишком тихий голос. Она тянула время. Боялась остаться со мной.

В машине говорил, как всегда, один ребенок. Радостно, взахлеб, как будто мы едем в сказку, а не вывозим его из дома, чтобы я мог разобраться с той, кого люблю так сильно, что от этого хочется разбить себе голову о руль.

И жаль его. Жаль до злости. Он не должен быть частью этой дряни, что происходит между взрослыми.

Когда мы подъехали, Катя открыла дверь и вышла с ним, аккуратно придерживая его ладошку.

— Я подожду тебя здесь, — сказал я ей тихо, но так, что у нее по плечам пробежала дрожь.

Она посмотрела. В ее взгляде — боль, растерянность… и это мерзкое, отталкивающее отстранение. Как будто она уже поставила между нами стекло. Закрыла дверь и ушла, и только когда дверь подъезда закрылась, я выдохнул. Сильно. Губы сжал до боли.

Мне тяжело разговаривать с ней так. Будто мы оба участвуем в какой-то кровавой игре, где правила просты: сначала ты ранишь, потом тебя. И оба делаем это не потому, что хотим, а потому что другого выхода нет.

Она ничего не отрицает. Даже не пытается.