Между нами натянулось, как струна, острое, колючее молчание. В комнате стало душно, как перед бурей. Костя с Серым молчали, но по глазам видно было — не дышат.

— У меня есть идея получше, — Влад скалился, но без улыбки. — Поговорим о твоей жене?

И меня передернуло. Не потому что неожиданно. А потому что это было туда, в болевое, туда, куда даже враги не лезут, если хотят дожить до завтра. Последнее, что я собирался сделать — это обсуждать Катю. Сдавать ее. Выворачивать ее наружу, даже если у меня самого в голове не осталось живого места после нее. Я все еще был ее каменной стеной. Даже если за этой стеной уже давно стоял чертов ад. Даже если я, сука, сам под этой стеной задыхался.

— Пока у тебя все зубы на месте, советую тебе даже не упоминать мою жену, — прошипел я, голос низкий, зловещий, как у хищника перед броском.

Влад ухмыльнулся — вызов. А потом его взгляд скользнул вниз, к моей руке. К пальцам. К тому самому безымянному, где уже не было кольца. А потом снова в глаза. С тем же уебанским выражением, с тем злорадством, что хотелось выцарапать ногтями.

— Семейные проблемы? — спросил он, с тем гнилым тоном, которым добивают раненых.

— Да… бывает. Но тебе ведь этого не понять, — ответил я, криво, ехидно, точно в глотку. И сразу увидел — в его взгляде мелькнула злость. Маленькая искра. Достаточно.

— Нет, — процедил он, — я ведь не подозреваю свою жену в убийстве лучшего друга.

Дальше я даже не моргнул. Кулак Кости влетел Владу в нос с хрустом, как будто за всех нас. Даже Влад, похоже, не ожидал. Я и подавно. Он покачнулся, чертыхнулся, кровь пошла из носа, и он вытер ее тыльной стороной ладони, усмехнувшись криво, будто хотел плюнуть нам под ноги, но уже понимал, что теперь разговор пойдет иначе.

— Перегибаешь, старик, — сухо бросил Костя, садясь обратно на диван.

Я встал. Медленно. Равно. Подошел к Владу. Смотрел прямо в него, как в прицел. И медленно, без рывка, схватил за шиворот, дернул на себя. Наши лица были на расстоянии дыхания.

— Если мне нужно будет убить тебя, чтобы ты заткнулся и больше не упоминал мою жену… — голос был холодный, тихий, как у палача в последний момент.

— …я так и сделаю, — договорил я, и кулак с хрустом влетел в его уже дважды сломанный нос. Хлестко. Быстро.

Влад отшатнулся, схватился за лицо, кровавые пальцы, злой взгляд, но уже без насмешки. И комната снова погрузилась в тишину. Только капли крови с его пальцев падали на пол, как счетчик. Тик. Тик. Тик.

Леха

Влад вернулся к столу, с кривой ухмылки не осталось и следа. Вся его дерзость, весь этот ехидный налет, что только что хлестал по воздуху, осел. Он молча уперся руками в стол, нагнулся, будто рассматривал древесину, будто читал в ней ответы, которых не давали мы, и какое-то время просто смотрел вниз, как будто ждал, чтобы в нас утихло. Потом поднял голову. Взгляд стал другим — спокойным, тяжелым, взрослым. Взгляд человека, который, возможно, и пес, и сучара, и хитрожопый, но в этом моменте — не враг. Он посмотрел прямо на меня.

— Если ты что-то знаешь… тебе же лучше разобраться в этом с нами. Если что-то угрожает Кате — мы, Леха, как раз единственные, кто может вам в этом помочь. — голос его не дрожал, не поднимался, не играл. Просто — по делу. Без нажима. Без хуйни.

И мне нечего было ответить. Потому что она молчит. Катя, блядь, даже говорить об этом отказывается. Стоит, как бетонная стена, смотрит, как будто я ей уже враг. Или как будто ей вообще все равно. Я не знаю, что хуже. И правда — ответить нечего. Я ничего не знаю. Но и слишком многое понимаю.

— Я не против тебя, Леша. Запомни это наконец. — он говорил без нажима, почти спокойно, и это раздражало больше, чем если бы орал. — Но это единственный способ надавить на тебя. Через нее. Все остальное в тебе давно умерло и не вызывает ни малейших эмоций.

Вот тут он, сука, прав. Потому что все остальное во мне и правда сдохло. Дружба? Похоронена с Сашкой. Уважение? Раздавлено предательством. Родство? Не смешите. Я бы и сам на себя не поставил. Осталась она. И только через нее меня еще можно сжечь, раздавить, вырвать из меня душу. Все остальное — глухо, мертво, зарыто.

— И я более чем уверен, что не ошибаюсь в своих догадках. Мы оба, — он прищурился, — знаем одну правду. Мы оба ее держим. И оба молчим. Но долго так не протянем.

Может, он и прав. Может, он херовый человек, но стратег у него внутри сидит меткий. Может, в прошлой жизни был адвокатом, психологом, сукой, сидящей напротив в допросной — не знаю. Но все равно я ему не верю. Не до конца. Не по-настоящему. Есть в нем что-то… змеиное. Гибкое. Ползущее. Но, черт побери, слушать его — уже приходится.

— Просто услышь меня, Леха. Можешь не отвечать. Я не жду. Просто… ничего не сработает, пока ты сам не надавишь. Это будет больно. Это будет предательство. Она, может, и не простит сразу. А может, и никогда. Но в плюсе окажутся все. Даже вы с ней. После.