Это не игра. Это не паранойя. Это реальность, та самая, что ты всегда отгоняешь, пока она не плюнет тебе в рожу. Я стоял, сдерживая злость, сжав кулаки так, что ногти врезались в кожу. Я все равно не понимал, что происходит. Чьи это вещи? Откуда? Зачем? Для кого? Катя — она не могла. Не должна была. Но факты, сука, плыли прямо в лицо, как труп в реке. И тут уже не про Хирурга. Тут мысли шли дальше. Хуже. Грязнее. Мрачнее. Что если у нее кто-то есть? Что если она давно не со мной, а просто играет спектакль? А я сижу, как идиот, и целую ее в шею, когда она надевает пальто. Я встал, резко, как с пружины. Руки дрожали. Сердце било, как молот. И я больше ничего не видел перед собой. Только красную пелену. И тьму.

Щелкнул замок. Мягко, буднично. Дверь скрипнула, вошел холодный воздух с улицы, запах ее духов. Катя вернулась.

Леша

Я вышел в коридор, стараясь сохранить на лице спокойствие, хоть каплю, хоть тень этого ебаного спокойствия, которого во мне уже не было. Плечом уперся в стену, будто без нее бы просто рухнул, выдавил из себя натянутую, фальшивую, мерзкую до тошноты улыбку, ту, что надевают в камере, когда не хочешь показать страх или бешенство. Она открыла дверь, вошла — тишина внутри будто треснула, как стекло под сапогом. И увидев меня, вздрогнула, как от удара током, но быстро собрала лицо, натянула свою — такую же фальшивую — улыбку, пока снимала пальто, медленно, как под прицелом.

— Леша? Ты дома? — выдохнула она, голос дрогнул, будто удивление, будто радость.

— Да, решил остаться с тобой и с Лешкой, — ответил я ровно, не моргнув.

— Как он, кстати?

— Спит, — отчеканил я, словно приговор.

Мои глаза были льдом, ее — натянутым канатом. Напряжение между нами било, как ток, невидимый, но почти слышимый. Она сняла пальто, повесила, и сделала два неуверенных, осторожных шага в мою сторону, будто боялась, что под ногами лед.

— У тебя… все хорошо? — тихо, почти шепотом.

А сердце колотилось, как зверь в клетке, как будто не в груди, а в горле.

— Где ты была? — холодно, ровно, без надрыва, но с такой сталью, что даже воздух стал тяжелее.

И я сразу увидел. Как она напряглась. Как дыхание стало тяжелее, кожа побледнела, глаза метнулись в сторону, как у зверя, пойманного на открытом месте. Ненормально это, сука. Ненормально для человека, которому нечего скрывать.

— Гуляла… Я ведь звала тебя с собой, — неуверенность в ее голосе была, как трещина в стекле. Маленькая, но с каждым словом расползающаяся.

— Не умеешь ты врать, Катюш. Не умеешь… — прошептал я, почти ласково, как палач, гладящий жертву по волосам перед ударом.

Шок на ее лице был настоящий. Короткий, как вспышка. Но я его видел. Успел. Она попыталась пройти мимо, на кухню, туда, где можно было бы укрыться за чайником, за тарелками, за гребаным обычным вечером. Но я остановил ее, мягко, не больно, но намертво схватив за локоть.

Она посмотрела на мою руку, потом подняла глаза на меня.

— Ты мне не доверяешь? — спросила, с таким выражением, будто ей в рот положили гниль. Почти с отвращением.

И мне вдруг захотелось рассмеяться ей в лицо. Громко. Долго. Так, чтобы у нее уши заложило.

Я дернул ее на себя, второй рукой схватил за другой локоть, и она прижалась ко мне грудью, как к стене.

— Это ты мне скажи, любимая, могу ли я тебе доверять, когда нахожу в твоих вещах мужскую одежду. Не мою, — последнее слово я процедил сквозь зубы, с таким нажимом, будто хотел, чтобы оно прожгло ей кожу.

Она резко отпрянула, оттолкнула меня в грудь, будто я не муж, а черт из преисподней, и сделала шаг назад.

— Ты рылся в моих вещах… — выдохнула, глядя на меня так, будто я влез к ней под кожу. Дыхание у нее сбилось, грудь поднималась резко, глаза метались. Вот он — загнанный в угол зверек. Вот так выглядит человек, которого поймали.

— Это все, что ты можешь сказать?! — рыкнул я, шагнув вперед. — Чьи это вещи, Катя? Куда ты, блядь, на самом деле ходишь, когда говоришь, что гулять?!

Она молчала. Ни слова. Ни взгляда. Только стояла и тяжело дышала. А во мне уже кипело. Горело. Накрывало.

Я смотрел на нее так, как смотрят на человека, который только что поставил подпись под твоим смертным приговором, и каждое слово рвалось через зубы, как осколок стекла.

— Это Андрея вещи? Видишься с ним? Общаетесь? Или, может, уже любовника среди его шавок нашла? — язва в голосе была такая, что воздух мог бы свернуться и упасть на пол. — Ну? Давай. В глаза мне.

Не стало смысла ходить вокруг. Либо она с ним, либо нет. Все просто. Жизнь иногда вообще максимально проста — либо нож, либо верность. И была пауза. Тяжелая, как перед выстрелом. И ее лицо… Господи, если бы я мог не видеть. Страх. Злость. Стыд. И еще что-то — то, что хуже всего. Колебание. Словно она искала, что сказать. Словно выбирала. А когда выбирают — значит, правда есть.

Меня накрыло. Меня сорвало изнутри, как проволоку из сердечника.

Тяжело дыша, она выдавила: