Она повернулась ко мне, посмотрела так, как будто все знала, но ничего не говорила. Наклонилась, оставила поцелуй — нежный, почти невесомый — на губах.

— Скоро вернусь, — сказала и ушла, будто ветер прошел сквозь дверь. Я проводил ее взглядом.

Дверь за ней щелкнула, и в квартире повисла тишина — плотная. Я снял куртку, повесил ее на крючок. Надо было взять документы и ехать к Атаману. Сел на пуфик, чтобы разуться, и взгляд сам упал на полку под одеждой. За красным шарфом что-то белело, как кусок кости из земли торчит. Я протянул руку, отодвинул шарф.

Там, аккуратно сложенные, лежали три прозрачных органайзера для еды. Мне она сегодня ничего не готовила, да и я не просил. И это не ее.

Ей это просто не нужно. Я нахмурился, как будто от вкуса железа во рту, встал, взял один контейнер, приподнял крышку — еда была свежей, может, пару часов назад приготовлена, может, ночью. Не остыла еще до конца. Пахло вкусно, по-домашнему, так, что аж внутри сжалось. Я поставил его на место и просто стоял, смотрел, как будто этот кусок пластика может мне рассказать всю правду. В горле что-то забилось. Грудь запекло. Тревога, густая, вязкая, начала подниматься изнутри, как нефть из земли. Я медленно, очень медленно выпрямился, будто боялся спугнуть эту дрянь, которая уже разливалась по венам. Смотрел на эти органайзеры, и чувствовал, как под кожей ползет что-то мерзкое — подозрение. Недоверие. Я не хотел его. Я его гнал. Я его ненавидел. Но оно уже было внутри.

И как назло, внутренний голос, тот самый сука, что говорит тебе гадости в самое ухо, шептал, сученок, будто эти контейнеры — не мне, не в садик, не подружке-коллеге, не кому-нибудь из ее безобидных бабских кругов. Нет, голос говорил, что это может быть для Хирурга. Или для его мразей, что крутятся вокруг него, как гиены возле падали. Три органайзера, блядь. Три. Не один. Не «на случай если захочется перекусить», не «тебе на работу, вдруг не успеешь». А ТРИ. Полные, с аккуратно сложенными крышками, с едой, приготовленной не абы как, а как дома, как себе. И срок у этой еды не вчерашний, не позавчерашний. Пара часов, максимум — ночь. Будто для кого-то готовила заранее, будто на несколько дней. И это точно не мне. Я бы знал. И не ей. Она сама, если бы осталась голодной, скорее сожрала бы хлеб с вареньем, чем стала возиться с порциями. И вот этот голос внутри... «А может, это для него, Леха? Для того, кто шепчет ей на ухо то, что ты давно не говоришь. Для того, кому она улыбается иначе». Я сжал кулаки до боли в костяшках, хотелось выбить себе этот голос из головы ударом о бетон, но он продолжал.

Или... может это сюрприз? Вот дерьмо. Сюрприз, блядь. Сюрприз такой, Бляха. Я начинаю сходить с ума, а ты, может, просто хотела кому-то помочь, или, что хуже, угодить. Я резко отступил назад, как будто эти контейнеры могли укусить, ткнул в них взглядом — и отвернулся. Нет, к черту. Я сегодня не поеду к Атаману. Я не смогу. Я не соберусь. Потому что пока в башке шумит, пока сердце прыгает, как хомяк на допинге, я рядом с людьми находиться не должен. Надо было дождаться Катю. Посмотреть ей в глаза. Выслушать, проверить себя, сравнить. Потому что верить — я еще мог. Хотел. Из последних сил.

Я бродил по квартире, как зек по камере перед этапом, не мог найти себе места, сел на кухне, вцепился взглядом в полку с книгами, где ее детективы, старые романы, кулинарные вырезки и какой-то толстый немецкий словарь, который она точно никогда не открывала, но держала «на всякий случай». Я открыл холодильник — закрыл. Посидел. Снова встал. И все равно не отпускает. Гниет изнутри, гложет, как крыса в мешке. Я поднялся, пошел в спальню, и, как конченая мразь, как шакал, трясущимися руками открыл ее шкаф. Да, мерзко. Да, низко. Да, как последняя тварь. Но, мать его, по-другому я не успокоюсь. Мне надо было убедиться. Надо было знать.

Я тяжело дышал, как будто пробежал марафон, перебирал вешалки с ее одеждой — платья, блузки, кашемировый свитер. Пахло ею. Кожей, духами, волосами. Тошнило от собственной паранойи. Ничего подозрительного. Абсолютно. И я уже собирался закрыть дверь, сказать себе «успокойся, урод», как взгляд зацепился за что-то серое, сложенное внизу, у самого дна, под коробкой с зимними сапогами. Пакет. Обычный пакет, полиэтиленовый, из магазина, но завязанный. Я стоял над ним, как мент над вещдоком, руки не поднимались. Но когда все-таки поднялись — дрожали.

Развязал узел. Пальцы скользили. Пакет зашуршал. И внутри — чужое. Мужские носки, теплые, шерстяные, серые. Белая рубашка, не глаженная, с чужим запахом, не моим. Белье. Мужское. И не мое. Блядь. В горле ком. Все внутри сжалось, как от удара под дых. Резко, почти машинально, запихнул все это обратно, смял, засунул, захлопнул дверцу шкафа с такой силой, что он заскрипел, как будто сам охуел от происходящего. Провел рукой по лицу — пот, злость, все перемешалось, все вытекло. Не было даже крика, только дыхание — тяжелое, прерывистое, как у зверя перед броском.

Да, черт возьми. Если вы думаете, что вам кажется — вам не кажется.