Она сразу же пошла в спальню, скользнула туда, как кошка, будто ее и не было рядом, будто не я держал ее секунду назад за бедра, будто не я, с пульсом в паху, готов был вдавить ее в стену и оторваться так, чтоб к черту пошли все границы. А теперь она уже легла рядом с Лешкой, обняла его. Я сделал шаг, зашел в комнату следом, и лег с другой стороны, лицом к ним.

***

Рука у Лешки была теплая, немного липкая от конфет, но он сжимал мои пальцы крепко, как будто я был не папой, а супергероем из мультика, у которого под кожей сталь и по щелчку появляются крылья. Во второй ладошке он нес свою машинку — потрепанную, но любимую, с которой не расставался даже в туалете. Он бежал рядом, иногда припрыгивая на носках, будто дорога под ногами — батут.

— А мы сегодня после садика погуляем? Все вместе? С мамой тоже? — спросил он, глядя на меня снизу вверх, с такой надеждой в голосе, будто от моего ответа зависел прогноз погоды на весь год. Я усмехнулся краем рта, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри с утра свербело.

— Если не придется забирать тебя с температурой, то пойдем.

— У меня не было температуры! — возмутился он серьезно, так, будто я оклеветал его честь, — просто голова немножко болела.

И сказал это с таким весом, с такой взрослостью, что мне стало и смешно, и горько — в детях всегда что-то чище, чем в нас.

Мы дошли до калитки, зашли во двор, где пахло мокрыми листьями и сваренными макаронами, я проводил его до группы. Он снял куртку, сам повесил, гордо сунул ботинки под скамейку, даже обернулся — оценить, как я на него смотрю. Я кивнул. Молодец. Мужик. Рядом стояла Анастасия Сергеевна — воспитательница, лет тридцать, ухоженная, волосы собраны в пучок, на лице мягкая, вежливая усталость, как у всех, кто давно работает с детьми. Я протянул ей руку сына. И уже хотел уходить, как вдруг что-то дернуло внутри. Я остановился, обернулся.

— Постойте. Она повернулась ко мне, мягко, чуть удивленно, но с той самой выработанной улыбкой, которую носят на лице все, кто работает с родителями.

— Спасибо, — сказал я, и выдавил из себя улыбку. Она моргнула, чуть нахмурилась, как будто что-то в моей интонации зазвенело фальшиво.

— За лекарства, которые вы вчера передали Кате.

Пауза.

Пауза, в которой, казалось, замерла вся группа, детские крики стали глухими, как за ватой, и даже мой пульс на секунду исчез. Она приподняла брови, на лице мелькнула короткая растерянность, будто я сказал ей, что она забыла выключить утюг или кому-то должна деньги.

— Лекарства? — переспросила она. Голос мягкий, но в нем дрогнуло что-то.

— Да, — подтвердил я, — вы вчера передали моей жене лекарства.

Она моргнула, нахмурилась уже по-настоящему.

— Простите, Алексей… но вы, наверное, что-то путаете. Я не видела Катю вчера. Она не заходила к нам. Я ничего не передавала.

Леха

Ее голос был ровный, но в нем не было лжи. Ни капли. Я умею видеть ложь. Слишком много лет с ней на «ты». А здесь — просто растерянность.

И меня вдруг, будто под дых, ударила пустота. Как будто дно под ногами дрогнуло.

Катя вчера не заходила в садик.

Не брала лекарства. Тогда где она была? И почему соврала? Я не показал ничего. Ни капли. Ни бровью. Просто кивнул, пожелал хорошего дня и вышел. Шаг за шагом. Механически. Как будто ноги сами несли.

Черт возьми, если бы не их слова, если бы эти поганые пасти не начали кидать сомнения, если бы не начали шептать, будто я чего-то не замечаю, что слишком верю, что закрываю глаза… Да мне бы в голову не пришло, даже на уровне какой-то сраной интуиции, подсознания — не пришло бы, что она может быть в этом замешана. Не пришло бы никогда. Потому что это незначительно, бляха. Ерунда. Она могла ошибиться, да сколько угодно раз. Вышла из садика, встретила там другую воспитательницу, разговорились, та что-то вручила — и все, до свидания. Катя не глянула, сунула в сумку, и пошла. Бывает. Но, сука, теперь во мне жил червь. Он грыз не спеша, методично, как будто ему там уютно.

Я вернулся домой, сжав зубы, с лицом каменным, как у скульптур, что стоят на могилах. Ключ щелкнул в замке, воздух был теплый, пахло ее духами, смесью яблока, ванили и чего-то такого, чего я никогда не мог определить, но что всегда било по нервам и делало меня мягче. Катя стояла в прихожей, повернутая ко мне спиной, натягивала пальто — рывком, торопливо, волосы спутались на воротнике, и я не смог. Просто не смог пройти мимо. Подошел, обнял ее сзади, прижал к себе, чувствуя, как она откидывается в меня, как улыбается — я это даже не видел, но знал, что улыбается. Поцеловал ее в шею, чуть ниже уха.

— Куда собралась? — хрипло спросил я у ее уха.

— Прогуляюсь. Хочешь со мной? — легко, непринужденно ответила она.

Я выдохнул тяжело, как будто скидывал с себя не воздух, а камни. Снова поцеловал ее в шею, сжимая талию, как будто она могла исчезнуть, раствориться, если я отпущу.

— Мне нужно уехать по работе. Ненадолго, — ответил я, нехотя отрываясь от нее, будто резал себя.