— Тебе глаза мешают? — процедил я, тихо, почти не открывая рта. Он не ответил. И даже не посмотрел на меня. Взгляд его снова был мимо. Медленный, отрешенный, будто он меня не слышит. И вдруг он обошел меня, шаг за шагом, не глядя, не торопясь, как будто я — просто предмет мебели, и подошел к стулу, где Катя повесила свой платок. Его рука потянулась к нему. Я встал, как камень, не веря, что вижу это. Он поднял платок, осторожно, двумя пальцами, будто это не вещь, а улика.

— Какого черта ты делаешь? — выдохнул я, чувствуя, как ярость поднимается от груди к горлу, будто кто-то влил в меня кипяток.

Он не ответил. Просто стоял, нахмуренный, с этим платком в руке. Взгляд его был тяжелый, замутненный, как у человека, которого выдернули из сна, но сон этот был не про покой. Он смотрел на ткань, на цвет, на мелкие детали — и не замечал нас.

Медленно вернул платок на спинку стула, будто возвращал не кусок ткани, а что-то живое, вырванное у него из рук. Потом поднял глаза на меня, и этот взгляд был странный — будто я только что задушил им кого-то на его глазах. Сухой, темный, прожигающий. Даже воздух в комнате изменился, стал тяжелее, глуше, как перед грозой. Он выдохнул, коротко, будто собирался с мыслями, и сказал тихо, больше в пространство, чем нам:

— Это ведь не совпадение.

Я не сразу понял, о чем он. Подступила злость — привычная, тупая, холодная, та, что шевелится в тебе, когда кто-то начинает нести околесицу в самый неподходящий момент.

— Что ты несешь? — процедил я, не выдержав, шагнув к нему ближе. Он молчал несколько секунд, глаза прищурены, губы сжаты, будто в голове у него крутился какой-то непонятный пазл.

— Этот платок… — сказал он наконец, хрипло, задумчиво, словно вытягивая из себя слова. — Она… у меня дежавю. Тот же самый платок. Это была она. Сказал это спокойно, почти без эмоций, но мне показалось, будто по комнате прошел ток.

Леха

Я даже не думал. Не осознавал. Мозг не успел среагировать — тело пошло вперед само, как будто кровь разом закипела и выплеснулась в мышцы, в кости, в каждую вену. Я просто шагнул. Через секунду Влада уже впечатало в стену, а моя рука — вернее, нижняя часть предплечья, легла ему поперек горла, плотно. Он не дернулся. В его глазах — ни страха, ни удивления, только что-то темное, неразличимое, будто он смотрел в зеркало, в котором отражался я — и ему это было не в новинку.

— Ты про мою жену говоришь сейчас, сукин сын? Подбирай слова.

Он не ответил. Он просто резко, без лишнего рывка, оттолкнул меня от себя.

— И как получается, твоя жена очень даже подходит по описанию на ту девушку, что была с теми ублюдками.

Я не дал ему договорить. Рука моя сама пошла в движение — схватил его за ворот футболки, сжал, натянул ткань, так что швы хрустнули где-то в районе плеч. Он чуть качнулся вперед, и я, глядя в лицо, сказал низко:

— Не вмешивай ее сюда. Я дважды повторять не буду. Повыбиваю тебе все зубы. Без предупреждения. Без отсчета.

Резко отпустил его. Он сжал челюсти, но не полез. Стоял. Молча. Пульс у него бился в шее — я это видел, как будто под кожей стучало что-то живое, агрессивное, но сдержанное.

— Какого хрена вообще происходит? — кинул Серый из угла, хрипло, как будто он все это время сдерживал кашель.

— Тебе показалось, чувак. Больше спи, а то может тебе и тогда померещилось, что они были, — добавил Костя, скосив взгляд на Влада так, как будто пытался его разложить на запчасти.

Влад вдруг шагнул ближе ко мне. Не угрожающе — ровно настолько, чтобы его голос достал только до моих ушей. И сказал тихо, почти ласково, но так, что у меня внутри что-то щелкнуло, как затвор:

— Не в моих планах лезть в твою семью. Но советую тебе все-таки узнать, где была твоя жена поздно вечером. Вряд ли забрала сына из садика.

И с этими словами он развернулся и вышел. Просто. Как будто сказал мне купить хлеба по пути. А я остался. В этой глуши. С этой фразой. Как с ножом в горле. Внутри закипело так, что дыхание пошло рвано, в голову ударило, как если бы я вдохнул ацетон. Ладони сжались, пальцы — в крюк, зубы скрипнули, и если бы передо мной в эту секунду стояла не дверь, а человек — я бы снес ему лицо до мяса. Я стоял, будто сейчас взорвется все, что держало во мне остатки человечности. Больше не дышал — шипел, как перегретая плита. Костя подошел, не шумно, аккуратно, голос был ровный, но глаза... в них было понимание. Он все слышал. Конечно.

— Не знаю, блефовал он или нет… но, Леш… просто поговори с ней. Где она бывает, когда тебя нет дома, — сказал спокойно.

Я повернулся, развернулся на пятках, и с таким презрением глянул на него, что если бы взглядом можно было сечь — он бы упал. Процедил через зубы, еле сдерживая рык:

— Серьезно, что ли? И ты туда? Думаешь, моя жена надевает красный плащ по ночам, встречается с Хирургом, чтобы убивать, а утром возвращается домой варить суп и отводить сына в садик?