— Ну запри меня снова в клетку, Аш Руах. Давай. К церберам. Почему нет?!

— Поедешь туда — не прощу! Это будет наш с тобой конец!

— А я не прощу себя, если не поеду. Я — мать. Я выбираю своих детей. Никто меня за это не осудит. Даже ты…Можешь не прощать и изгнать меня, как когда-то твой отец изгнал твою мать. Я приму любое твое решение, ты — мой Повелитель. Но вначале я найду моего мальчика.

Вышла из шатра и услышала его рев, от которого заложило уши и под ногами пошли трещин по земле. Но она не боялась. Она должна попытаться… а что, если ее Арис жив, что, если это он там в хрустальных оковах выставлен на продажу? Сын королевы Мендемая. Ее ребенок. Ее малыш, которому она пела колыбельные долгими ледяными ночами. Она обещала, что всегда будет его искать, и она будет, либо пока не найдет сына, либо пока не найдет доказательства его смерти.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Арис

Я ненавидел каменоломню настолько, насколько воин может ненавидеть сидеть в тылу. Ненавидел запах камня, испарения яда из-под земли и эту суку, превратившую меня из гладиатора в жалкого недодемона, машущего ломом и забывающего, как держать меч и стрелы в руке, как сжимать до хруста чей-то позвоночник, кроша его голыми руками. Бойцовского пса нельзя швырять в яму к сторожевым, он озвереет и, либо перегрызет своих собратьев, либо сбесится и сдохнет. Подыхать я был не намерен, а значит, мне придется грызть каждого, кто помешает мне выйти на свободу, даже тех, кто бок о бок со мной умирали долгие годы. Среди нас, смертников, говорят, что убить брата не на арене может только падаль последняя. Все гладиаторы — братья. Когда воин умирает на поле боя, то после все отдают ему честь вместе с тем, кто подарил ему смерть и избавление от рабства. Никто не оплакивает погибшего, за него искренне радуются — он умер, как мужчина, с мечом в руках. Такой смерти я жаждал, а не разлагаться от вони испарений или быть придавленным рухнувшими глыбами пород в недрах шахт избалованной дряни, возомнившей себя правительницей всего живого.

«Твой счет непомерно растет, принцесса».

Опуская лом на обсидиановую породу, застывшую волнообразными наростами разных оттенков от графитового до угольно-черного, и дробя на осколки острые надломленные клыки застывшей лавы.

«Каждый день в этой норе делает меня злее и нетерпимее к тебе».

И еще один удар, так, чтоб по черному камню пошла уродливая трещина. Как у меня внутри, когда прикоснулся к этой стерве кареглазой. Прикоснулся и понял, что хапнул только что дикую дозу чистейшего красного порошка, изготовленного лично высшими. И меня повело и ведет до сих пор — я наяву ее кожу ладонями ощущаю и запах чувствую до сих пор, и ни одна женщина после нее его не стерла.

Только Лиат Руах ошибается, считая, что ей удастся избавиться от меня. Я не стану долго терпеть все это дерьмо — я устрою тебе апокалипсис намного быстрее, чем ты себе представляешь. Ты ведь даже не знаешь, как долго я к этому готовился и продумал каждую деталь и каждый поворот событий…кроме одного, что я тоже захочу тебя, что мне захочется не глаза тебе выколоть за презрительный взгляд, а увидеть в твоих смертельно золотистых омутах нечто иное, кроме презрения. Увидеть там свое отражение, колыхающееся на волнах из огненной магмы. И даже чистой похоти мне мало. Я больше хочу. Намного больше и глубже. Чтоб думала обо, мне как я о ней.

Приходила недавно посмотреть на свои владения из-за стальной сетки, не пересекая границу с каменоломнями. Я ее не увидел — я ее почувствовал по запаху, когда сквозь вонь серы и испарений отчетливо прорезался аромат ядовитой георгианы и ее тела. Один из смертоносных цветков, чей сок добывают ценой жизни парфюмеров, на одной из самых смертоносных змей в истории Мендемая сливался в дикий коктейль, вызывающий спазмы жажды и похоти одновременно. Обернулся тогда, встретился с ней взглядом, и словно шипованной плетью по ребрам получил, так дернуло от сумасшедшего желания разодрать гребаную сетку и вцепиться двумя руками ей в горло, одновременно накрывая бесстыже-алый рот своими губами. Чтоб забилась в моих руках, заметалась, и язык судорожно скользил по моему языку, а яд георгианы смешался с концентратом ее возбуждения. Тваааарь, что ж ты мне так в мозги впиталась?

Несколько сильных ударов, и глыба обсидиана падает вниз, заставляя меня отскочить в сторону и смотреть исподлобья, как вьется облако дыма вокруг огромного осколка, и как побросали инструмент другие рабы, глядя на меня взмыленного, покрытого потом, со всей дури вонзившего лом в глыбу и обернувшегося к рабыне, подносившей воду невольникам, изнывающим от жары и от тяжелого труда. Только сейчас заметил, как по телу струится кровь сбоку и по ноге вниз капает в песок, заставляя его шипеть — осколок обсидиана вспорол кожу и застрял под ребром.