Пока рабыня вытаскивала у меня из-под ребра осколок обсидиана, я сжимал челюсти и вспоминал о том, как жадно целовал свою сестру, дергая скованными руками и ощущая невиданную мощь рядом с ней. Ощущая, что могу свернуть эти долбаные цепи, лишь бы почувствовать ее тело ладонями. В этот момент я мог убить отряд таких, как ее плебей. Если бы нам посмели помешать, я мог сожрать сердца всех ее гладиаторов, только за вот такие несколько минут с ней. Никогда раньше я не испытывал подобного дерьма. Мне всегда было плевать на женщин, с которыми я спал или хотел переспать. Точнее, я не хотел — меня хотели. Желающих было так много, что иногда я их ненавидел и мечтал разодрать осточертевшие тела на части, только бы не трахать. Меня тошнило от вида сосков разных размеров, упругих или обвисших задниц, толстых и тонких ляжек, я знал только одно — если не встанет, на мое место возьмут другого, а значит, мои шансы на побег будут равны нулю. И я зверел, я старался завести сам себя извращениями, грязью такого масштаба, что даже искушенные шлюхи содрогались, когда я играл с ними в свои игры. Ведь это своеобразное удовольствие — отдать власть в руки раба, позволить ему стягивать на своем горле цепи, пока он остервенело дерет свою хозяйку во все отверстия и полосует тело когтями до мяса.
С Лиат мне не нужно было представлять себе боль, представлять самые дичайшие оргии, мне было достаточно посмотреть на ее рот, в ее глаза или опустить взгляд на ее грудь под туникой, и все, и член дергался в бешеном желании войти в нее. Да что там войти — оказаться в ее ладони, тереться об ее грудь, кончать на нее.
Неожиданно все мысли испарились. Они, словно выключились, и в голове наступил полный мрак и кромешная тишина. Рабыня изо всех сил выдернула осколок, и я не почувствовал боли, вскочил на ноги и, отшвырнув ее в сторону, ломанулся к сетке, отделяющей каменоломню от территории цитадели…потому что почувствовал, а теперь и увидел…воздух судорожно вбился в горло, затем попал в легкие и заставил их болезненно принять глоток радиоактивного кислорода, от которого боль взорвалась там, где сердце. Словно его приложили раскаленным железом. Вдалеке две женщины стояли на стене цитадели, и волосы одной из них сверкали на солнце серебром. И меня подкосило, даже колени дрогнули, я впился пальцами в сетку и сверлил взглядом два силуэта, мысленно приближая картинку, заставляя взгляд сфокусироваться на них обеих, а слух увеличить радиус. Способности инкуба на большом расстоянии видеть и слышать то, что другим демонам и расам не дано. Было слишком далеко, чтобы я различил что говорит моя мать Лиат…но видел я ее хорошо, и внутри все оборвалось. Очередными кусками пепла и золы посыпались обгоревшие надежды и мечты. Они умирали каждый раз, когда я думал о ней, и каждый раз все так же мучительно больно. Мне хотелось заорать и дернуть со всей дури сетку. Посмотри в мою сторону, мама, говорят, матери чувствуют своих детей. Ты чувствуешь меня? Ты…хотя бы на мгновение меня чувствуешь? Я так рядом…
Нееет, ты бесчувственная амбициозная стерва. Ты меня не почувствовала и не узнала, даже когда я был в нескольких шагах от тебя.
Перед глазами появился дворец моего хозяина-эльфа и зала, в которой гладиаторов выстроили в живую шеренгу, как статуи, приветствовать жену правителя Мендемая, которая прибыла за партией рабов для своей дочери. Она тогда прошла мимо меня. Рядом. В двух шагах. Пристально смотрела нам в лица и не выбрала ни одного. Какие-то мгновения мне казалось, что она не просто выбирает рабов, что она ищет, что она приехала ради меня. Эта надежда вспыхнула внутри сладкой болью, от которой зашлось сердце и защипало в глазах. Рядом с матерью даже самые сильные мужчины опять становятся детьми, и мне хотелось плакать, опуститься перед ней на колени, обнять обеими руками и рыдать о том, как я скучал по ней и как сильно любил ее все это время. Я бы тогда ей простил… я был готов простить, если бы…Но нет…Она меня не узнала. Я хотел крикнуть ей «мама». Хотел с такой силой, что от усилия сдержаться натянулся каждый нерв внутри и запульсировали, вены готовые разорваться.
Я не крикнул, потому что я все еще надеялся, что она почувствует свою плоть и кровь сердцем. Тем сердцем, под которым меня носила, и тем сердцем, которым клялась любить своего мальчика вечно. Осмотрела каждого и проследовала в другое помещение, где Тагас, один из самых влиятельных черных эльфов, который первым подписал мирный договор с Ашем и первый же его позже расторг, принимал обычно гостей. Я слышал, о чем они говорят, потому что нас так и оставили стоять в шеренге до ее отъезда. Слышал ее голос, и дышать становилось все сложнее, а сердце щемило от обиды…я стал вдруг маленьким пятилетним мальчиком, который вдруг понял, что самая обожаемая женщина в его жизни никогда его не любила. Она променяла его на мужика. Просто на член. Променяла своего ребенка.