Их казнили при ней…точнее, она смотрела на казнь из окна своей спальни пока ее муж стоял позади нее и удерживал за тонкую шею, поглаживая другой рукой по распущенным серебристым волосам. Она чувствовала жар его дыхания на своем затылке, зная, как он наслаждается в эту минуту. Зная, как трепещут крылья идеально очерченного носа и подернут поволокой огненный взгляд. Наслаждается адской агонией идиотов, обрекших себя на жуткую смерть, и своей победой на самой Шели. Когда экзекуция окончилась, и рабов вздернули на кресты вдоль дороги, ведущей в Огнемай, Аш повернул Шели к себе и рванул корсаж ее платья вниз, обнажая молочно-белое тело и требуя свой выигрыш немедленно…Его возбудила казнь, и Шели прекрасно знала об этом. Никто и ничто не изменило сущность демона, даже она…даже его сумасшедшая любовь к ней.

Позже Шели извивалась на нем, обхватив бедра демона коленями, откинувшись назад, опираясь ладонями на титановые протезы, кусая губы от боли, когда его когти оставляли тонкие полосы на ее груди, животе и ключицах…Он брал ее больно. Без ласк и поцелуев. Насаживая на себя беспощадными ударами и едва сдерживая дикое желание сильнее нажать когтями на нежную кожу…Шели всегда сводило с ума осознание, насколько Аш себя сдерживает с ней в постели, чтобы не поранить и не нанести ей увечья и даже чтобы подарить ей наслаждение…Но не сегодня. Сегодня перед глазами женщины стояли тела несчастных рабов, подвешенных на крестах. Они корчились в жутких мучениях без кожного покрова и их кровь капала на песок, а церберы толпились внизу и слизывали ее, поскуливая и подпрыгивая, чтобы впиться клыками в их ноги.

— Смотри на меня, — зарычал Аш, наклоняя ее к себе, накрывая ладонями ее грудь и сжимая соски, пытаясь возбудить в ней ответное желание и злясь на нее за отсутствие в его вакханалии страсти, но она вырвалась из его объятий, слезая с постели, чтобы уже через секунду быть опрокинутой на пол, на живот, и почувствовать, как он берет ее сзади одним мощным рывком, сильно кусая за затылок и рыча ей на ухо, вдавливая ее голову в медвежьи шкуры:

— Я сделал то, что ты хотела…сделал — на каждом толчке все громче и громче, пока его рев не начал оглушать ее настолько, что начали болеть барабанные перепонки, — СДЕЛАЛ! ТО! ЧТО! ТЫ! ХОТЕЛА! ВЫСТАВИЛ! СЕБЯ! ИДИОТОМ! ПОТОМУ! ЧТО! ТЫ! ТАК! ХОТЕЛА!

После каждого слова безжалостный толчок, и его ладонь зажимает ей рот, чтобы она не кричала. Он злился и не хотел ее криков. Он хотел ее боли. И она…она смиренно ему ее дала. Он ее наказывал, а она принимала это наказание, потому что он был прав. Шели погубила и рабов, и высших демонов в своем наивном милосердии, никому не нужном в этом мире, даже тем, кого хотела спасти.

В эту ночь она впервые, с того самого первого раза, не испытала с ним ничего, кроме ужасной муки и разочарования. Нет, не в нем. Шели знала, кто он такой, и что ждать сострадания от самого страшного существа в этом мире не просто наивно, а даже опасно. Она разочаровалась во всем Мендемае в целом и поняла, что ничего здесь не изменить, и ее война была напрасной. Ничего, кроме мести братьям Аша, она не добилась. Ей никогда не перевернуть сознания этих разношерстных в своей дикой жестокости тварей. Говорят, рыба гниет с головы, но это не всегда так, иногда она воняет с хвоста и, отрубая этот хвост, точно знаешь, что вырастет еще два, и голова должна, стиснув зубы, рубить их, даже истекая кровью. Так говорил Аш и он оказался прав. А она…она не только погубила самих рабов, она погубила и тех, кого они убили, получив свободу и деньги на проживание от самого правителя Мендемая.

Больше Шели не вмешивалась в жизнь рабов, не лезла ни в одно политическое решение мужа и даже не присутствовала на военных советах. Она занялась всецело воспитанием Лиат. Единственного ребенка, которого у нее не отняли, единственную радость в ее жизни, помимо любви к мужу-тирану. Она так напоминала ей самого Аша своей пылкостью, импульсивностью и непримиримостью. Хотя иногда Шели чувствовала, как заходится ее сердце от радости, если замечала в маленьком демоненке жалость и сострадание. Эйнстрема — сына высшего демона, посмевшего плести интриги против Аша, привезли в Огнемай после того, как казнили всю его семью. Мальчишку должны были оскопить и отдать в бордель для услады господ, предварительно ободрав плетьми его кожу на спине и поставив клеймо принадлежности Руахам — огненный цветок. Лиат не позволила. Она забрала раба себе, дала свободу и отпустила. Как сейчас в ушах Шели звучал звонкий голосок юной дочери, когда она говорила с отцом:

— Дети не виновны в грехах своих родителей.

— Слово грех — лишнее в твоем лексиконе, Лиат. Есть слово «предательство», оно понятно на любых языках, и если его отец — жалкий шакал, то и сын вряд ли ушел далеко. Предательство передается по наследству. Оно живет в крови. Врага нужно уничтожать с корнями и семенами.

— Ты никогда не задумывался о том, что иногда лучше окружать себя не мертвецами, а должниками? Когда-нибудь придет время, и ты заставишь их вернуть долг тебе. А что ты возьмешь с мертвых?

— А ты никогда не задумывалась, что должники любят уничтожать своих кредиторов?

— Долг долгу рознь. Я подарю ему жизнь, и когда-нибудь он за это пощадит мою. Убить его я успею всегда. Я принцесса Мендемая и дочь самого сильного демона в этом мире. Я могу позволить себе такую роскошь, как милосердие.

— Упрямая. Всегда есть что ответить.