— Когда я носила тебя, я молила Господа, чтобы ты была похожа на своего отца, Лиат. Между нами говоря, я полюбила его именно из-за этих шикарных волос.

Я закатила глаза.

— Ну да, конечно.

Вдруг она усмехнулась, прикрывая ладонью губы.

— Что?

— Представила Аша с белыми волосами. Только подумай, грозный правитель Мендемая Аш — блондин.

Зажмурилась, вызывая образ отца в голове, и тут же прыснула со смеху.

— Фуууу…это не демон, это эльф какой-то.

— Ему бы остроконечные уши…

— И похудеть килограмм на сто…

Мы одновременно захохотали.

— Ужас…Это же преступление против власти Лиат! Как ты смеешь издеваться над великим правителем?!

— Хуже, дорогая правительница — над собственным отцом.

В дверь робко постучались, и после моего ответа в спальню, ступая маленькими шажками, вошла невысокая худая девочка. Она склонила голову в поклоне, приветствуя свою королеву, и, дрожащими руками поставив поднос с фруктами и напитками на столик, вышла из комнаты.

Мама обернулась ко мне, удивленно приподняв бровь.

— Почему твоя прислуга боится тебя, дочь?

Я подмигнула ей, усаживаясь на стул с высокой спинкой и взяв со стола бокал с соком.

— Это не страх, мам. Это уважение и благоговение перед самой великой женщиной в Мендемае, — протянула ей сок, — перед тобой.

Теперь уже закатывает глаза мама, вызывая мою усмешку.

Пока она отпивала из бокала, я смотрела на изящную тонкую руку с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Руку, принесшую смерть десяткам, сотням воинов. И одинаково умевшую дарить любовь. Сколько раз я видела, как зарываются эти пальцы в густые, черные, словно ночь, волосы моего отца. Спрятавшись в кустах в саду, разбитом во дворе нашего замка, я слушала мелодичный смех матери, сидевшей на коленях своего мужа у которого ниже колен вместо ног сплав хрусталя и титана, и любовавшейся его лицом с таким светом в глазах, словно он был для нее всем.

Неожиданно перед глазами другие волосы…более короткие…и такое реальное ощущение их мягкости под своими руками. И по позвоночнику мелким ознобом такая привычная при мыслях о НЁМ злость. Чеееерт…

— Кстати об эльфах…

— Разве об эльфах бывает кстати, мам?

Мама поджимает губы, зная, какую реакцию я дам, более того, я знаю, что она поддерживает меня в ней. Но не может позволить себе не сказать следующего.

— Балмест снова связывался с твоим отцом. И он продолжает настаивать на объединении наших семей.

— Точнее, моем с его племянником, так?

— Так.

Я встала и подошла к окну, глядя на тонкую полоску горизонта, за который медленно опускалось солнце.

— До сих пор ты ни разу не сказала своего мнения об этом, мама.

Она молчит, и я догадываюсь, о чем она думает. В большинстве случаев я все равно поступала так, как считала нужным. Именно поэтому мама и называла меня истинной дочерью Аша Абигора. Не за внешность, а за его характер. Впрочем, меня называли так все. Кто-то со злостью, так, будто это было недостатком. Кто-то со страхом. Кто-то с плохо скрываемой завистью. Она же — всегда с любовью и гордостью. Ну если не считать того дня, когда я решила переехать в Арказар и взять управление им в свои руки.

Тогда впервые я увидела, как ссорятся мои родители. Странно, мне всегда казалось, что против будет именно папа. Как мужчина, выросший в абсолютно патриархальном мире, в котором отношение к женщинам навряд ли было лучше, чем к лошадям. Как отец, маниакально оберегавший своего ребенка. Как правитель, не привыкший к отказу…

Но я слышала, стоя на носочках за дверью родительской спальни, их разговор и впервые поняла, что нет ничего сильнее материнского страха потерять своего ребенка. Страха отпустить его туда, где ты не сможешь оградить его от беды. Любой. Особенно если она уже знала горечь этой потери. И я слышала, как звенел этот страх в голосе Шели, как переливался он нотками дрожи, когда она говорила своему мужу, что не позволит никому отнять у нее еще одного ребенка. Что если он не сможет гарантировать моей безопасности, она встанет на пути Астарота, и мне придется либо задавить ее, либо спуститься с проклятого коня и вернуться домой.

И я уступила тогда. Отец назначил временного управляющего городом на долгие двенадцать месяцев. Пока мать сама не вошла в мою комнату, шелестя подолом длинного нежно-голубого платья в пол, и, сев на кровать, не сказала, что некоторых птиц нельзя держать в неволе. Сначала у них пропадает желание петь, затем голос, желание есть, и, в конце концов, вкус к самой жизни. Она сказала, что устала смотреть на призрак меня самой и, взяв слово приезжать домой минимум раз в месяц, благословила мой отъезд.

Мама продолжает молчать, и я оборачиваюсь к ней, чувствуя, как снова изнутри поднимается нежность.