Работа была убийственно скучной. Строчка за строчкой, рукав за рукавом. Руки болели, спина ныла, но хуже всего было то, что мозги оставались свободными. И думали. Все время думали об Арине.

"А может, сейчас она с другим? Может, уже забыла про горского варвара, который держал ее в заложниках?"

Мысль была настолько болезненной, что я укололся иглой до крови.

— Осторожней, — сказал сосед по станку. — Кровь на ткани — брак. Штраф будет.

— Пошел нахрен.

— И ты пошел. Но штраф все равно будет.

Вечером в камере Петрович варил чифирь — крепко заваренный чай, который заменял зекам наркотики.

— Будешь?

— Давай.

Чифирь был горький, как полынь, но согревал изнутри.

— Расскажи про свою, — сказал Петрович. — Про ту, по которой скучаешь.

— Откуда знаешь, что есть?

— По глазам. У тебя взгляд влюбленного дурака.

Рассказал. Не все, конечно. Но то, что можно было рассказать. Как встретил, как влюбился, как потерял.

— Молодая? — спросил Петрович.

— Двадцать лет.

— А тебе?

— Тридцать восемь.

— Много. Пока ты отсидишь, она состарится. Или найдет другого.

— Знаю.

— Тогда зачем мучаешься?

— Потому что без нее я просто мясо. Кусок мяса, который дышит.

Петрович кивнул понимающе.

— Знакомо. Я свою тоже любил. До убийства.

— Почему убил?

— Изменяла. С моим братом. Застал их в нашей постели.

— И что почувствовал?

— Что мир рухнул. Что все, во что верил, оказалось ложью.

"Как сейчас я, — подумал. — Если Арина меня предала."

— Жалеешь?

— Каждый день. Не о том, что убил ее. О том, что поверил в предательство слишком быстро.

— То есть?

— Может, у них были причины. Может, я был слишком жестким. Может, она искала тепла, которого я не давал.

— И что теперь?

— Теперь поздно. Ее нет, меня нет. Есть только сожаление.

Лег спать с тяжелыми мыслями. А что если я повторяю ошибку Петровича? Что если подозреваю Арину напрасно?

"Но блядь, кто еще мог сдать федералам наше местоположение?"

"А может, никто. Может, нас просто вычислили. Техника сейчас такая — спутники, прослушка, слежка."

Но сомнения грызли, как черви. Каждую минуту, каждый час.

Второй день прошел так же. Подъем, работа, ужин, отбой. Тюремный конвейер, перемалывающий людей в серую массу.

На третий день получил вызов к начальнику отряда.

— Байрамов, к тебе письмо пришло.

Сердце ебнуло так сильно, что в глазах потемнело. Письмо. От кого?

— От кого?

— От женщины. Арина Соколова.

"Арина. Она написала."

Руки дрожали, когда брал конверт. Обычный белый конверт с московским штемпелем.

— Читай здесь, — сказал начальник. — При мне.

Вскрыл конверт. Внутри два листа, исписанные знакомым почерком.

"Камран, — начиналось письмо. — Не знаю, дойдет ли это письмо до тебя. Не знаю, захочешь ли его читать. Но должна написать."

Читал и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

"Я вернулась в Москву. Живу в старой квартире, хожу в университет. Все как раньше, но ничего не как раньше. Потому что ты там, а я здесь."

"Меня вызывали в ФСБ. Допрашивали о тебе, о нас, о том, что я знаю. Я ничего не сказала. Ничего, что могло бы тебе повредить."

"Знаю, ты сомневаешься в моей верности. Знаю, думаешь, что я тебя предала. Но это не так. Клянусь памятью моей бабушки — это не так."

"Я буду ждать. Сколько потребуется — столько и буду ждать. Двадцать лет, тридцать, всю жизнь. Потому что ты — половина моей души."

"Напиши мне. Пожалуйста. Хотя бы одно слово. Чтобы я знала — ты жив, ты помнишь, ты не возненавидел меня окончательно."

"Твоя навсегда, Арина."

Дочитал и почувствовал, как по щекам текут слезы. Первый раз за многие годы плакал.

— Жена? — спросил начальник.

— Да, — соврал я. — Жена.

— Хорошие письма пишет. Видно, любит.

— Видно.

— Будешь отвечать?

— Не знаю.