Угроза была ясной. Я кивнула, изображая покорность:

— Хорошо. Если напишет — сообщу.

Ни за что. Лучше сдохну, чем предам его по-настоящему.

— Умница. Кстати, советую сменить фамилию. Документы. Чтобы он не нашёл вас после освобождения.

— Он же получил двадцать лет…

— При хорошем поведении выйдет через двенадцать. А такие мстят. Всегда мстят.

Мстит? Мой нежный зверь? Единственное, за что он может мстить — за то, что я его сейчас оклеветала.

— Свидетельствовать о насилии и похищении будете?

— В этом нет смысла его и так посадили, а меня будут полоскать потом на каждом углу.

— Ну как хотите.

Вышла из здания на подкашивающихся ногах. На улице меня вырвало прямо у подъезда. Жёлчь и боль — вот что осталось от трёхчасового допроса.

Я его опозорила. Превратила нашу любовь в криминальную сводку. Сделала из себя жертву, а из него — насильника.

Дома рыдала до утра. Не от стыда — от боли. Каждая произнесённая ложь отзывалась в груди острым ножом.

Но по-другому нельзя было. Если бы они узнали, что я его люблю…

Они используют это против него. Или против меня.

Читала и рыдала. Каждое слово обжигало душу. Он любит меня. Даже подозревая в предательстве — любит.

И позаботился обо мне. Знал, что его арестуют, но думал о том, как я буду жить дальше.

Он помнил всё. Какой размер я ношу, что люблю есть, какие цвета предпочитаю. Даже мамины вещи не тронул — знал, что они для меня святое.

В спальне на туалетном столике лежала шкатулка. Внутри — все украшения, которые он мне дарил. Серьги, браслеты, кольца. И записка: "Не продавай. Это часть моей души."

Как он узнал, что я собиралась их продать?

Потому что знает меня лучше, чем я сама себя.

Через неделю пошла в университет восстанавливаться. Декан смотрел на справку о "похищении" с сочувствием:

— Конечно, восстановим. Такое горе… Вы держитесь, девочка.

— Держусь, — соврала я.

Восстановили без проблем. Даже перевели на бюджет — как жертву преступления. В документах значилось: "Арина Соколова, 20 лет, пострадавшая от организованной преступной группировки".

Пострадавшая. Если бы они знали, что единственное, от чего я пострадала — от любви.

Вечером сидела в роскошной квартире и думала о странности судьбы. Утром была нищей, к вечеру стала обеспеченной. Но богатство не принесло счастья.

Деньги не могут купить главное — присутствие любимого человека.

На банковской карточке лежало пятьдесят миллионов. Можно было жить, не работая, месяцы. Путешествовать, покупать всё, что хочется. Но зачем, если делить радость не с кем?

Камран дал мне всё — кроме себя.

Или проклинает за предательство, в котором я не виновата?

Каждый день была пыткой. Просыпалась с его именем на губах, засыпала с мыслями о нём. Мир вокруг словно потерял краски — стал серым, безвкусным, мёртвым.

Любовь — это не красивые слова в песнях. Это зависимость похлеще наркотической. Ты не можешь без человека дышать, есть, спать. Он становится твоим воздухом.

А когда воздух заканчивается, ты умираешь. Медленно, мучительно, но неизбежно.

Иногда я думала о его лжи — про квартиру, которую он якобы продал. Злилась? Нет. Скорее понимала. Он хотел, чтобы я зависела только от него. Чтобы не было пути назад.

Жестоко? Да. Но в его мире жестокость и забота шли рука об руку. Он солгал, чтобы удержать меня. Но сделал ремонт, оставил деньги, сохранил мамины вещи — чтобы мне было где жить без него.

Даже его ложь была любовью. Извращённой, больной, но любовью.

В первую же неделю после возвращения я написала ему письмо. Подробное, честное — про то, как вернулась в Москву, про допрос в ФСБ, про то, что буду ждать. Просила ответить хотя бы словом.

Отправила и начала ждать. Каждое утро бежала к почтовому ящику с замиранием сердца. Каждое утро находила там только рекламу и счета.

Ожидание — это особый вид пытки. Тебя не бьют, не режут, не ломают кости. Но убивают медленно, по капле. И самое страшное — ты сам себе палач.

Через полтора месяца пришёл ответ. Белый конверт с тюремной печатью. Моё имя, выведенное знакомым почерком.

Он жив. Помнит. Ответил.

Вскрыла дрожащими руками. Читала и чувствовала, как сердце разрывается пополам.