На следующий день пришла повестка из ФСБ. "Явиться для дачи показаний по делу…" Номер дела, печать, подпись. Обычная бумажка, которая могла перевернуть мою жизнь ещё раз.

А что если скажу правду? Что если расскажу, как он со мной обращался? Какой он нежный, когда думает, что никто не видит?

Нет. Они хотят, чтобы я его сдала. А я не стукачка.

Здание на Лубянке выглядело так, как я его и представляла — серое, мрачное, пропитанное чужими страхами. Я поднималась по лестнице, и каждая ступенька отдавалась болью в груди.

Кабинет следователя был типично казённым — портрет президента, российский флаг, металлический стол. За столом сидел мужчина лет сорока с внимательными глазами и равнодушным лицом.

— Садитесь, Арина Александровна. Подполковник Серков, отдел по борьбе с организованной преступностью.

Я села на неудобный стул и сложила руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

— Расскажите о ваших отношениях с Камраном Байрамовым.

— Какие отношения? — голос дрожал, но я взяла себя в руки. Жертва. Ты жертва, а не любовница.

— Не играйте в дурочку. Мы знаем, что вы жили с ним полгода.

— Я была в заложниках, — сказала тихо, опустив глаза. — Он… он меня похитил.

— И что с вами делал?

Сердце колотилось как бешеное. Каждое слово давалось с болью:

— Держал взаперти. Не разрешал уходить. Говорил, что убьёт, если попытаюсь сбежать.

— Применял физическое насилие?

Да, — хотелось крикнуть. — Насиловал меня каждую ночь своими нежными руками. Убивал поцелуями. Пытал лаской.

— Иногда, — прошептала вместо этого. — Когда я не слушалась.

— Принуждал к близости?

Слёзы брызнули из глаз сами собой. Настоящие слёзы боли — только не от того, о чём думал следователь.

— Да, — еле слышно. — Каждую ночь.

Прости меня, любимый. Прости за эту ложь.

Серков достал диктофон, включил запись:

— Расскажите подробнее. Как всё происходило?

И я рассказывала. Превращала наши ночи любви в историю о насилии. Каждое слово резало горло изнутри, каждая ложь оставляла кровоточащую рану в душе.

Как он целовал мои руки, — говорила: "Связывал, чтобы я не сопротивлялась".

Как шептал, что любит, — говорила: "Угрожал убить, если не буду молчать".

Как засыпал, обнимая меня, — говорила: "Не отпускал даже во сне, боялся, что сбегу".

— Почему не пытались сбежать? — спросил Серков.

— Боялась. Он говорил, что найдёт меня где угодно.

— Но вы же понимали — он преступник?

— Конечно понимала! — всхлипнула. — Но что я могла сделать? Я была никто против него!

Я была всем для него. Его светом. Его спасением. Его любовью.

— Вы знали о его планах? О местах, где он прятался?

— Нет, ничего не знала. Он со мной не советовался. Я была просто… игрушкой.

Игрушкой. Боже, если бы он слышал!

— А как вас нашли федералы?

— Не знаю. Он тоже не знал. Думал, что кто-то из своих сдал.

— Кого подозревал?

Меня. Подозревал меня, идиот.

— Всех подозревал. Даже меня. Думал, что я как-то связалась с вами.

— А вы связывались?

— Как? У меня же не было телефона! Он его отобрал в первый день!

Ложь за ложью. Каждая — как плевок в лицо нашей любви. Но по-другому было нельзя. Если бы они узнали правду — что я любила его, что была с ним добровольно, — меня бы посадили как соучастницу.

А кто поверит, что двадцатилетняя студентка полюбила бандита? Скажут — помогала ему из корыстных побуждений.

— Арина Александровна, — Серков наклонился ко мне через стол. — Байрамов будет вам писать из тюрьмы. Рано или поздно начнёт.

Сердце ёкнуло:

— Почему вы так решили?

— Знаем. Такие, как он, не могут забыть своих жертв. Считают их своей собственностью.

Жертв. Если бы он знал, что настоящая жертва здесь — он.

— И что я должна делать, если он напишет?

— Сообщить нам. И передавать содержание писем.

— Он не станет мне писать!

— Как только напишет — сообщите нам. Если не сообщите, тогда мы решим, что вы лжёте. Что были не жертвой, а соучастницей.