— Я и есть убийца!

— Нет. Ты защитник. Защитник семьи.

— Не семьи. Тебя. Только тебя.

Обнял меня отчаянно, прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать.

— Арина, если ты меня обманываешь…

— Не обманываю.

— Если все это время врала…

— Не врала.

— Тогда почему я тебе не верю?

— Потому что боишься поверить. Боишься, что если поверишь, а я тебя подведу — это тебя убьет.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза.

— И что мне делать?

— Довериться мне. Последний раз.

— А если ошибусь?

— Тогда ошибемся вместе.

Долгая пауза. Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись сомнения с надеждой.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Последний раз поверю тебе.

— Спасибо.

— Но если окажешься предательницей…

— Не окажусь.

— Если окажешься — убью. Собственными руками.

— Не окажусь, — повторила я. — Обещаю.

К вечеру Камран объявил свое решение:

— Сдаюсь федералам.

Двадцать лет строгого режима в обмен на жизнь семьи.

Прощание было коротким. Федералы не давали времени на сентименты.

— Жди меня, — сказал он у машины.

— Буду ждать.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

Последний поцелуй через наручники.

Машина тронулась. Я стояла и смотрела, как она спускается по горной дороге, унося с собой всю мою жизнь. В окне мелькнуло его лицо — бледное, измученное, но все еще сомневающееся.

А потом машина скрылась за поворотом.

И тогда меня сломало.

Крик вырвался из груди — дикий, животный, полный такой боли, что горы, казалось, задрожали от эха. Я упала на колени прямо на каменную дорогу, царапая руки об острые камни, но физическая боль была ничем по сравнению с тем адом, что творился внутри.

Слезы хлынули потоком — горячие, соленые, бесконечные. Они обжигали щеки, капали на землю, смешивались с кровью из разбитых коленей. Каждая слеза была как кусочек души, которая вырывалась и умирала.

— Камран! — кричала я в пустоту, голос срывался и хрипел. — Вернись! Я не предавала тебя! Не предавала!

Но горы только отзывались эхом. Холодным, равнодушным эхом.

Грудь разрывалась от рыданий. Воздух застревал в горле, легкие отказывались работать. Я задыхалась от собственных слез, давилась воздухом, который вдруг стал неподъемно тяжелым.

Малика подошла ко мне, наклонилась:

— Вставай. Нечего тут рыдать.

— Убирайся! — прохрипела я. — Убирайся от меня!

— Он уехал. И больше не вернется.

— Вернется! Поймет, что ошибся, и вернется!

— Не поймет. Потому что не захочет понимать.

Ее слова били как плеть. Каждое слово оставляло кровоточащую рану на сердце.

— Ты рада? — прошептала я сквозь слезы. — Рада, что избавилась от соперницы?

— Да, — честно ответила она. — Рада. Потому что теперь мои дети будут жить спокойно.

Встала и ушла, оставив меня одну с моим горем.

Я лежала на дороге и плакала, пока не кончились слезы. Пока не онемело тело. Пока сердце не превратилось в кусок льда в груди.

"Двадцать лет, — думала я, когда силы плакать закончились. — Двадцать лет он будет сидеть в тюрьме, думая о том, поверил ли правильно. Двадцать лет будет мучиться сомнениями."

"Он согласился мне поверить, но я видела в его глазах… он не уверен до конца. А в тюрьме эти сомнения будут расти, как раковая опухоль."

"А я буду ждать. Буду ждать и молиться, чтобы любовь оказалась сильнее подозрений."

К вечеру за мной приехали федералы. Я села в машину как зомби — пустая, опустошенная, мертвая изнутри.

— Москва, — сказал водитель.

— Москва, — согласилась я.

Город, который когда-то был домом. А теперь станет тюрьмой. Красивой, удобной тюрьмой для женщины без сердца.

Потому что мое сердце уехало в наручниках. И больше никогда не вернется.