Есть виды смерти, которые длятся годами. Когда тебя убивают не пулей, а медленно, по частям — сначала отнимают свободу, потом достоинство, потом надежду. И в конце остается только пустая оболочка, которая дышит по привычке.

Сегодня моя смерть началась.

Дорога в тюрьму заняла шесть часов. Шесть часов в наручниках, в закрытом автозаке, где пахло мочой и страхом. Шесть часов размышлений о том, что я натворил. О том, поверил ли правильно.

"Арина, — крутилось в голове. — Предала или нет? Блядь, если предала, то я последний дурак на земле."

Каждый километр дороги отдалял меня от той жизни, где были горы, семья, власть. Где я был Камраном Байрамовым — человеком, чье слово решало судьбы. Теперь я становился номером в картотеке. Зеком. Никем.

Конвой молчал. Только один раз майор, который ехал со мной, сказал:

— Двадцать лет, Байрамов. Думал когда-нибудь, что закончишь за решеткой?

— Каждый день, — ответил я честно.

— И как оно? Быть пойманным?

— Как умирать заживо.

Он усмехнулся.

— Привыкнешь. Все привыкают.

"Привыкнешь. Как скотина привыкает к стойлу."

Тюрьма встретила меня высокими стенами и колючей проволокой. "ИК-17 строгого режима" — табличка у входа. Мой дом на следующие двадцать лет.

Процедура приема была унизительной до тошноты. Раздели догола, обыскали каждую щель, заставили присесть несколько раз. Как будто я скотина на ярмарке.

— Татуировки есть? — спросил надзиратель.

— Есть.

— Что означают?

Показал тату на груди — орла с кинжалом.

— Что я никого не боюсь.

— А теперь бойся меня, — усмехнулся мент. — Здесь я царь и бог.

"Царь и бог, — подумал я. — Посмотрим."

Дали робу — серую, затертую, пахнущую чужим потом. Номер 47389. Теперь я не Камран, а просто набор цифр.

Камера на двоих. Сосед — мужик лет пятидесяти с добрыми глазами и шрамом через все лицо.

— Петрович, — представился он. — Сижу уже восемь лет.

— За что?

— Жену убил. А ты?

— Оружие. Двадцать дали.

Петрович присвистнул.

— Двадцать — это серьезно. Статья какая?

— 222, 208, пара убийств.

— Авторитет значит?

— Был.

— А теперь зек, как и все.

Лег на койку — жесткую, с продавленным матрасом. Простыни серые, одеяло воняет. Над головой — портрет Путина и распятие. Странное соседство.

— Скучаешь? — спросил Петрович.

— По чему?

— По воле. По женщинам. По нормальной жизни.

"По Арине, — хотел сказать я. — По ее глазам, когда она смотрит на меня. По ее коже под моими руками. По тому, как она говорит мое имя."

— Скучаю, — сказал коротко.

— Привыкнешь. Все привыкают.

Снова эта фраза. Как заклинание, которое должно сделать рабство приемлемым.

Ночью не спал. Лежал и смотрел в потолок, где кто-то нацарапал: "Здесь был Сергей, 2019–2027". Восемь лет жизни, вычеркнутых из календаря.

"Арина сейчас в Москве, — думал я. — Может, плачет. А может, радуется. Наконец-то освободилась от чудовища."

Мысли терзали хуже любой пытки. А что если она действительно предала меня? Что если все это время играла роль, ждала момента, когда сможет от меня избавиться?

"Но тогда зачем клялась любить? Зачем слезы при прощании?"

"Может, хорошая актриса."

От этих мыслей тошнило. Буквально выворачивало кишки наизнанку. Потому что если Арина меня предала, то я последние месяцы жил в иллюзии. Любил призрак. Отдал сердце женщине, которая смеялась надо мной.

Утром подъем в шесть. Построение, завтрак, работа. Меня определили в швейный цех — шить робы для таких же зеков. Восемь часов за машинкой, как баба.

— Байрамов, — окликнул бригадир. — Ты же вроде авторитет был?

— Был.

— А теперь швец. Забавно, да?

— Уморительно.

— Не борзей. Здесь все равны.

"Равны. В говне все равны."