Я посмотрела на неё прямо:

– Я защищала то, что принадлежит ему. То, что принадлежит нам.

Она кивнула, словно подтверждая что-то для себя:

– Ты настоящая Гелашвили. Не по крови, но по духу. – Она помедлила, потом добавила почти неохотно: – Я рада, что он выбрал тебя.

Это было ближе всего к благословению, что я могла получить от этой гордой, жесткой женщины. И странным образом это значило для меня больше, чем я ожидала.

Когда Гию наконец выписали из больницы, прошло уже два месяца с того дня, как пули Глеба едва не оборвали его жизнь. Он всё ещё был слаб, всё ещё нуждался в регулярных перевязках и реабилитации, но врачи были удивлены скоростью его восстановления.

– У него сильная воля к жизни, – сказал мне главный врач. – И, похоже, есть ради чего жить.

Я знала, что он имел в виду. Я видела это в глазах Гии каждый раз, когда он смотрел на меня. Видела в том, как его рука тянулась к моей даже во сне. Видела в его нетерпении вернуться домой – не в огромный особняк Гелашвили, а в наш дом у озера, где мы были просто мужчиной и женщиной, без имен, без титулов, без прошлого.

Первую неделю после выписки мы провели именно там – в тишине и покое, вдали от суеты города, от бесконечных дел клана, от постоянных напоминаний о том, что мы едва не потеряли.

В нашу первую ночь дома я помогала ему принимать душ – его раны всё ещё требовали осторожности, движения были ограничены. Я мыла его тело с нежностью, которую никогда раньше не чувствовала – каждое прикосновение было как молитва благодарности за то, что он жив, что он со мной, что судьба дала нам ещё один шанс.

Когда я помогала ему вытираться, его руки вдруг обхватили моё лицо, заставляя поднять взгляд. Его глаза, обычно холодные и контролируемые, сейчас горели чем-то диким, необузданным.

– Я скучал по тебе, – хрипло сказал он. – По твоему телу. По твоему вкусу. По твоим стонам.

Я почувствовала, как жар разливается по моему телу. Мы не были близки с того дня на озере, перед всем этим кошмаром. Два с половиной месяца без его прикосновений, без его страсти, без этой первобытной связи, которая была между нами.

– Врачи сказали, что тебе нужно ещё время, – осторожно напомнила я. – Твои раны…

– К черту врачей, – оборвал он, и в его глазах вспыхнуло знакомое пламя собственника. – Я хочу свою жену. Сейчас.

Его губы накрыли мои с голодом умирающего от жажды, впервые увидевшего воду. Его руки скользнули под мою футболку, лаская кожу, которая изголодалась по его прикосновениям.

– Гия, – выдохнула я, пытаясь сохранить остатки здравого смысла. – Твои швы…

– Исцели меня, – прошептал он мне в губы. – Исцели меня своим телом, своей страстью, своей любовью.

И я сдалась. Потому что тоже хотела этого – отчаянно, безумно, до дрожи в коленях. Хотела почувствовать его внутри себя, убедиться, что он действительно жив, что это не сон, не галлюцинация измученного разума.

Мы занимались любовью медленно, осторожно, избегая давления на его раны. Но даже в этой осторожности была такая интенсивность, такая глубина, которой никогда не было раньше. Словно мы оба знали, как близко подошли к краю, как легко могли потерять всё это навсегда.

– Ты убила ради меня, – прошептал он, двигаясь во мне с мучительной неторопливостью. – Теперь ты такая же, как я. Моя настоящая пара. Моя вторая половина.

И я знала, что он прав. Я переступила черту, которую никогда не думала переступить. Взяла жизнь, чтобы сохранить другую. Стала частью его мира, его правил, его морали.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как удовольствие нарастает с каждым его движением. – Я твоя. Целиком и полностью. Навсегда.

Его глаза не отрывались от моих, когда мы достигли пика вместе – соединенные не только телами, но и чем-то гораздо более глубоким, более древним, более значимым. Душами. Судьбами. Жизнями.

После, лежа в его объятиях, слушая, как его сердце бьется под моей щекой – ровно, уверенно, живо – я поняла, что должна сказать ему то, что узнала во время его комы. То, что могло изменить всё.

– Гия, – тихо позвала я, поднимая голову, чтобы видеть его лицо. – Есть кое-что, что ты должен знать.

Он напрягся под моей рукой, его глаза мгновенно стали настороженными: – Что случилось?

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями: – Помнишь наши дни здесь, у озера? До… всего этого?

Он кивнул, его взгляд смягчился от воспоминаний о тех счастливых днях.

– Тогда случилось что-то ещё, – продолжила я, и моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен был слышать его. – Что-то, чего мы не планировали, но…