Я убила человека. Бывшего мужа. Мужчину, которого когда-то любила. И не чувствовала ничего, кроме холодного удовлетворения от того, что он больше никогда не сможет причинить вред Гие. Это должно было пугать меня, должно было вызывать отвращение к самой себе. Но я была слишком измотана для моральных терзаний. Слишком сосредоточена на единственном, что имело значение – на мужчине, чья жизнь висела на волоске.

– Ты должна поспать, – сказал Давид на пятнадцатый день, входя в палату с двумя стаканами кофе. – Ты выглядишь как привидение.

Я взяла кофе, не отрывая взгляда от Гии. Трубки были наконец убраны, он дышал самостоятельно, но сознание не возвращалось. Врачи говорили, что это нормально после такой травмы, после двух остановок сердца, после литров перелитой крови. Но с каждым днем страх грыз меня всё сильнее.

– Если он проснется, а меня не будет рядом? – хрипло спросила я. – Если что-то случится?

Давид вздохнул, присаживаясь на край кровати. Его рука в перевязи уже не вызывала острой боли, но всё ещё заживала. Как и его душа, израненная чувством вины за то, что не смог защитить брата.

– Ты не поможешь ему, если свалишься от истощения, – мягко сказал он. – Он бы не хотел этого.

Я горько усмехнулась: – Он бы не хотел лежать здесь в коме. Он бы не хотел, чтобы в него стреляли. Он бы не хотел многого, но когда это останавливало судьбу?

Давид промолчал, понимая, что спорить бесполезно. Мы пили кофе в тишине, наблюдая за мерным подъемом и опусканием груди Гии. Пока он дышал, я могла дышать. Если бы это дыхание остановилось… нет, об этом я не позволяла себе думать.

Первыми прилетели стервятники из семейного совета. На пятый день, когда слухи о состоянии Гии распространились за пределы больницы. Они явились с фальшивыми соболезнованиями и плохо скрываемыми амбициями – двоюродные братья, дяди, дальние родственники, почувствовавшие запах крови и возможность схватить кусок власти, пока лев ослаблен.

Я встретила их в коридоре перед палатой. Не пустила дальше. Стояла, как часовой у ворот ада, и смотрела на них взглядом, который, должно быть, напоминал взгляд самого Гии – холодным, расчетливающим, смертоносным.

– Он поправится, – сказала я тихо, но с такой сталью в голосе, что они отступили на шаг. – А когда поправится, он вспомнит, кто пришел делить его шкуру, пока он был в коме.

Они ушли, но я знала – это не конец. В мире Гелашвили слабость – это приговор. А Гия сейчас был слаб как никогда.

На десятый день пришла Саломея – по-прежнему пугающая в своей надменности сестра, которая с первого дня видела во мне только угрозу. Женщина, которая голосовала за мою смерть на семейном совете. Которая считала меня недостойной фамилии Гелашвили.

Она вошла в палату без стука, одетая в черное, словно уже на похороны. Её глаза оглядели брата, подключенного к аппаратам, потом меня – изможденную, с кругами под глазами, но всё ещё стоящую на страже.

– Ты всё ещё здесь, – произнесла она, и это не было вопросом.

– Всегда буду здесь, – ответила я, не вставая со стула у кровати Гии.

Она медленно подошла ближе. Её взгляд был цепким, оценивающим, как у хищной птицы.

– Говорят, ты убила своего бывшего мужа, – сказала она, и в её голосе не было осуждения, только холодное любопытство. – Выстрелила четыре раза. Не промахнулась ни разу.

Я не отвела взгляд:

– Он стрелял в вашего брата. В моего мужа. Он заслужил каждую пулю.

Что-то промелькнуло в её глазах – тень уважения, проблеск признания. Она смотрела на меня так, словно видела впервые.

– Может быть, ты всё-таки Гелашвили, – медленно произнесла она. – Больше, чем я думала.

Она подошла к кровати, положила руку на лоб брата. В этом жесте было больше нежности, чем я когда-либо видела от этой женщины.

– Он всегда был упрямым, – сказала она тихо. – Даже в утробе матери. Врачи говорили, что она потеряет его. Что он слишком слаб. Но он боролся. Он всегда борется.

Я смотрела на неё, видя в ней впервые не грозную женщину, а просто сестру, которая могла потерять брата. И что-то внутри меня дрогнуло – крошечная трещина в стене ненависти и страха, которую я выстроила вокруг себя.

– Он вернется к нам, – сказала я, и в моем голосе не было места сомнению. – Он сильнее, чем думают врачи.

Саломея кивнула, её рука всё ещё лежала на лбу брата, словно благословляя его.

– Ты останешься с ним? – спросила она, и в этом вопросе было больше, чем просто слова. Это была проверка. Испытание.

– До последнего вздоха, – ответила я. – Своего или его.

Она посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом, потом медленно кивнула:

– Хорошо.

Это было всё, что она сказала. Всё, что нужно было сказать. Мы понимали друг друга – две женщины, готовые на всё ради одного мужчины. Две волчицы, защищающие своего вожака.