Когда она ушла, я снова осталась одна с Гией и тишиной. И в этой тишине я продолжала свое бдение, свою молитву без слов, свое безмолвное обещание.

Я не отпущу тебя. Никогда.

На двадцать второй день он открыл глаза.

Я дремала, сидя в кресле рядом с его кроватью, держа его руку в своей, как делала каждую ночь. Его пальцы дрогнули в моей ладони – так слабо, что я решила, что мне показалось. Но потом они сжались снова, сильнее, увереннее.

Я подняла голову и встретилась с его взглядом – мутным, дезориентированным, но живым. Таким живым, что моё сердце едва не остановилось.

– Гия, – выдохнула я, боясь поверить своим глазам. – Гия, ты… ты меня слышишь?

Он моргнул – медленно, с трудом, словно его веки весили тонну. Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

Я поднесла к его губам трубочку с водой, помогая сделать маленький глоток. Он сглотнул с видимым усилием, его глаза не отрывались от моего лица, словно боялись, что я исчезну.

– Лада, – наконец прошептал он, и это одно слово, моё имя на его губах, пробило все плотины. Слезы хлынули из моих глаз – горячие, неудержимые, смывающие три недели страха, боли и отчаяния.

– Я здесь, – прошептала я, прижимая его руку к своей щеке. – Я с тобой. Всегда с тобой.

Его пальцы слабо сжали мои, в его глазах промелькнуло узнавание, понимание.

– Ты… в порядке? – спросил он, и каждое слово давалось ему с трудом.

Я рассмеялась сквозь слезы:

– Я? Ты чуть не умер, а спрашиваешь обо мне?

Он попытался улыбнуться, но это больше походило на гримасу боли: – Ты… важнее.

Эти два слова разбили моё сердце на миллион осколков. Разбили и собрали заново. Сильнее. Крепче. Отчаяннее.

Я наклонилась и поцеловала его – осторожно, нежно, боясь причинить боль. Его губы были сухими, потрескавшимися, но такими родными, такими живыми.

– Я люблю тебя, – прошептала я ему в губы. – Я так люблю тебя, что иногда это страшно.

Его глаза сфокусировались на моём лице, в них мелькнула тревога:

– Глеб… – начал он, и я видела, как воспоминания возвращаются к нему. – Он…

– Мёртв, – твёрдо сказала я. – Я убила его. Четырьмя выстрелами. Он больше никогда не причинит тебе вреда. Никогда.

Что-то промелькнуло в его взгляде – удивление, уважение, и что-то ещё, более глубокое, более темное.

– Ты… – он сглотнул, пытаясь подобрать слова. – Ради меня?

Я кивнула, не отводя взгляда: – Ради тебя. Ради нас. Я бы сделала это снова, не задумываясь.

Он долго смотрел на меня, словно видел впервые. Словно видел что-то новое, что-то, чего не замечал раньше.

– Ты… изменилась, – наконец сказал он.

Я знала, что он прав. Я изменилась. Три недели ожидания, три недели между жизнью и смертью, три недели борьбы за власть и выживание в его мире изменили меня так, как не смогли изменить все предыдущие месяцы.

– Да, – согласилась я. – Теперь я больше похожа на тебя.

Его рука слабо сжала мою:

– Это… хорошо?

Я задумалась на мгновение. Хорошо ли стать похожей на человека, которого боялся весь город? На мужчину, чье имя произносили шепотом? На того, кто мог быть безжалостным, жестоким, беспощадным?

– Да, – наконец ответила я. – Потому что теперь я могу защитить тебя так же, как ты защищаешь меня. Теперь мы равны.

Что-то похожее на улыбку тронуло его губы, но глаза оставались серьезными: – Тогда… мы непобедимы.

***

Его выздоровление было медленным, мучительным, но неуклонным. Гия Гелашвили не знал, что значит сдаваться. Даже когда каждое движение причиняло боль, даже когда дыхание давалось с трудом, даже когда раны от пуль пульсировали огнем.

Я была рядом каждый шаг этого пути. Превратилась из врача в сиделку, из жены в телохранителя. Я лично проверяла каждое лекарство, каждую процедуру, каждого посетителя. Никто не мог приблизиться к нему без моего одобрения.

Включая его семью.

Саломея приходила каждый день – садилась у кровати, говорила с ним о делах клана, о решениях, которые нужно было принять. И каждый раз, прежде чем уйти, она смотрела на меня – с тем же оценивающим взглядом, но теперь в нем было что-то новое. Уважение. Признание. Понимание.

Однажды, когда Гия наконец смог сидеть в кресле у окна, она подошла ко мне в коридоре.

– Ты сохранила его власть, – сказала она без предисловий. – Пока он был между жизнью и смертью, ты не позволила стервятникам растащить то, что он построил.