А пальцы – сами потянулись к ткани.Я подошла к креслу не сразу. Я ходила по комнате кругами, как зверь в клетке. Я не хотела этих вещей. Не хотела касаться. Не хотела чувствовать на себе что-то, что пришло от него. Но ноги сами вынесли меня к креслу.

«Ты принадлежишь мне. Пока я так решил.»Первая – чёрное платье. Плотное, но тонкое, как кожа. Лаконичное, дорогое. Не для показа. Для взгляда. Вторая – шелковая рубашка, цвета льда. Почти в тон моим глазам. Почти в тон его голосу, когда он сказал:

И, чёрт возьми… он оказался прав.Я выдохнула и села прямо на пол. На ковёр. Взяла одну из блузок, прижала к лицу. Закрыла глаза. Ткань была холодная. Живая. Словно только что сорвана с тела. Его тела. Или моего. Может, он видел, как я стою здесь. Может, он знал, что я всё равно открою эти коробки. Что я трону. Что приму.

Но сильнее – я ненавидела себя за то, что оно мне нравилось.Я ненавидела это ощущение.

Я выбрала второе.Я не помню, как решилась. Может, это было не решение, а слабость. Или… попытка взять оружие в руки, пока меня не разоружили окончательно. Я подняла платье. Провела пальцами по вырезу. Оно было не откровенное – оно было точное, как хорошо поставленный диагноз. Оно не просило внимания. Оно требовало. И всё, что мне оставалось – либо отвергнуть, либо облачиться в эту игру до конца.

Он будет смотреть. Он будет оценивать. Он уже ждёт.Тело дрожало, но не от холода. Я привыкла к хирургическим лампам, к крови, к крику, к потерям. Но сейчас меня выбивала из равновесия не пуля, не смерть, не страх. Меня выбивал взгляд, который я ещё не видела, но уже чувствовала на затылке.

Я спустилась. Медленно. Каждый шаг – как по краю скальпеля. На каблуках, которые он, вероятно, выбрал специально – не слишком высокие, но достаточно, чтобы я перестала быть просто врачом. Стала чем-то… опасным. Неудобным. Женским.

Он сидел за столом внизу. В рубашке – расстёгнутой, конечно. Перебинтован. Но уверенный, как будто не я его спасала, а он меня держал за шею, пока я не откачалась.

И там остановился.Он не встал. Не шелохнулся. Только перевёл взгляд. Сначала – по ногам. Потом – выше. До ключиц. До губ. До глаз.

Ни слова. Ни жеста. Только этот его взгляд, от которого было жарко, как в операционной под лампой, когда ты стоишь по щиколотку в крови, а тебе нужно держать скальпель ровно.

Не спросила, зачем он позвал. Не стала подавать себя в фарфоровой тарелке. Я просто молчала, давая ему понять, что я пришла не подчиниться, а выжить.Я подошла. Села.

– Лучше, – сказал он тихо. – Теперь ты похожа на женщину, которую нельзя отпустить.Он сделал глоток кофе. Медленно. С наслаждением. С той наглостью, которая всегда была его силой.

Не его взгляду.Я выпрямилась. Подняла подбородок. Он смотрел, не моргая. Смотрел так, будто уже примерил меня к себе – и нашёл нужный размер. Но я не принадлежала ему. Не дому. Не этим стенам.

– Я всё равно уйду.Я вдохнула – глубоко, как перед разрезом скальпелем – и сказала:

– Мы ещё посмотрим, доктор.Он улыбнулся. Медленно. В уголке рта – не доброта, а голод.

До лица.Он продолжал смотреть, будто у него было на это право. Как будто этот взгляд – уже приговор. Спокойный. Наглый. В упор. Не торопясь, он поднёс чашку к губам, сделал глоток, снова поставил на блюдце. А потом, всё так же вальяжно, без спешки, провёл взглядом по моим ногам. По бедрам. По груди. До ключиц. До горла.

– Плюй. Всё равно будешь глотать моё присутствие каждый день.Я не отвела глаз. Не позволила себе ни вздоха, ни дрожи. Он наклонился немного вперёд, положил локоть на стол. – Ты уверена, что тебе удобно? – Больше, чем тебе. У тебя, как я помню, швы. – А у тебя – характер. Слишком острый. Как скальпель. Но мне нравится, когда больно. Я смотрела прямо, не отвечала. Он улыбнулся. Нагло. – Что молчишь, доктор? Боишься сказать что-то лишнее? – Я просто подбираю слова. Чтобы не плюнуть.

Он больше не говорил.Я встала. Платье чуть натянулось по бедрам – и я видела, как он это заметил. Его рука потянулась к чашке, но пальцы замерли на полпути.

Я не позволю тебе уйти. И ты это знаешь.Но его взгляд уже сказал всё: