Гляжу ему в лицо.– Знает? – я улыбаюсь уголком рта. – Зашила мне брюхо и не сбежала. Она знает, что я её не трону. – Ты должен это исправить. Сейчас не о чувствах. Не о бабах. О расчёте. Она видела дом. Людей. Тебя на столе. Это дыра. Мы не допускаем слабости. Я оборачиваюсь.

– Ты хочешь, чтобы я её убрал?

Он молчит.

– С тех пор, как? – в голосе у Давида злость. – С тех пор, как она тебе брюхо зашила, ты вдруг стал святой?– Я не убиваю женщин.

– Это единственный повод.– Нет, – говорю я медленно. – С тех пор, как она смотрела на меня, как на говно – и всё равно спасла. – Это не повод.

– Это тебя и погубит, брат.Он дышит шумно, губы сжаты. Я подхожу ближе, кладу ладонь ему на плечо. – Я не считаю ее угрозой. Точка. Я больше не хочу это обсуждать. Если кто пальцем тронет – пальцы топором отрублю. Он резко отшатывается. – Ты с ней с ума сошёл. Ты ведёшь себя, как… Я не даю ему договорить. – Как мужчина, который не хочет быть неблагодарной курвой!

А не без неё.Я разворачиваюсь. Боль в животе отдается при каждом шаге. Но я иду – туда, где она. Потому что, если и сгорю – то с ней.

Она стояла близко. Склонённая. Пахла спиртом, кровью и… чем-то тёплым, женским, родным, как будто я уже закапывал лицо в её шею. Хотя не прикасался. Ещё.Я не святой. Никогда им не был. И в тот момент, когда она нагнулась надо мной, хмурясь, прикусывая губу, проверяя повязку – у меня не сердце дернулось. Ни хрена. Брюхо свело от желания. Там, где ещё вчера была пуля, сегодня был огонь. Не медицинский. Животный.

И как я её раздеру. Медленно. Как мясо с кости. Буду трахать до потери пульса.Я слышал, как она дышит. Спокойно. Чётко. Как будто её не держит в заперти раненый хищник, а дохляк из приёмного покоя. И именно это выворачивало меня наизнанку. Она не боялась. Не фальшиво, а по-настоящему. Не прикидывалась смелой – она просто не считала меня опасностью. Пока. А я уже представлял, как её кожа накалится от жара, если скинуть с неё этот халат. Как под моими руками побелеют порозовеет ее кожа. Как она застонет – в голос, не сдерживаясь.

И тогда она узнает, что значит – быть рядом со мной. Не рядом с телом. Рядом с тем, что за ним. С яростью. С жаром. С болью. С силой. С членом, который не про нежность. А про власть. Про принадлежность. Бляяядь, она меня вставляла как наркота.Я смотрел, как она двигается. Плавно. Не спеша. Как будто никто не имеет над ней власти. Я бы сорвался с места, если б не грёбаные швы. Я бы схватил её за талию, врезал спиной в стену и заставил выдохнуть моё имя, хоть один раз. Не как спасённого. А как хозяина. Но я лежал. И ждал. Ждал…Когда мышцы снова станут моими.

И, чёрт, если кто-то в доме ещё раз назовёт её "гостьей", я вышибу ему зубы.Я её хочу. Каждую деталь. Каждый выдох. Даже то, как она молчит, я хочу.

Только пока не знает этого.Потому что она не гостья. Она – принадлежит мне.

И, чёрт бы её побрал, она должна выглядеть так, чтобы у всех отпали языки.Я не собирался оставлять её в этом убогом халате. Белый, больничный, с пятнами моей крови – будто знак, что она побывала во мне, а теперь ходит с этим на себе. Нет. Не годится. Она не ассистентка. Не медсестра. Не узница. Она – женщина, которая останется.

Когда вошёл Руслан с планшетом, я кивнул:

– 40-42…– Открой каталог. Женская одежда. – Размер?..

Он замер. Удивился. Даже дышать перестал. Потому что все они знали: я не спрашиваю у женщин, что им носить. Я даю. И добавил:

– Не синие. Ядовито ледяные.– Только фильтруй. Не тряпки для дешёвых шалав. Не эти пайетки и вырезы до пупка. Стиль. Ткань. Цвет, как у неё глаза. – Синие?

Потому что она не ломалась.Я смотрел, как она идёт через коридор – упрямая, с ровной спиной, с видом, будто она тут сама решает, кто кого лечил и кто кому обязан. И это меня заводило больше, чем запах её кожи, больше, чем изгиб запястья, больше, чем тон её дыхания.

Позже, когда всё было заказано, я велел:

– Скажи, чтоб примерила. И пусть не выёбывается. Если откажется – сожгу всё её дерьмо, в чём она пришла, прямо при ней.

– От Гии Гелашвили. От человека, которого она вытянула с того света. И который теперь будет ее одевать.Руслан кивнул. – Передать от кого? Я усмехнулся.

«А потом – раздевать».

Когда в комнату вошёл Руслан с коробками, я даже не сразу поняла, что происходит. Он поставил всё на кресло – аккуратно, будто внутри было что-то хрупкое, почти священное. Я стояла у окна и не обернулась.

Он ничего не сказал. Просто кивнул и ушёл. Потому что знал: спорить с человеком, которого Гия метит вниманием – опаснее, чем спорить с самим Гией.– Это для вас. – Что «это»? – Одежда. Господин сказал, вы должны выбрать что-нибудь подходящее. – Господин? – переспросила я, и в голосе вылилась вся ненависть, которую я в себе стискивала. – Какой щедрый.