Он отстранился, едва заметно, но так отчетливо. Словно мое прикосновение могло обжечь.

– Все в порядке, – его голос звучал ровно, но глаза… глаза были холодны как лед. – Я понимаю. Мы поговорим вечером.

И он ушел, оставив меня в его квартире, с болью под сердцем и чувством, что маленькая трещина, появившаяся между нами, скоро станет непреодолимой пропастью.

Он вернулся поздно, пропахший виски и сигаретами. Я сидела в гостиной, на диване, обхватив колени руками, мучаясь от неизвестности, от страха, от предчувствия беды.

– Ты пил, – тихо сказала я, глядя, как он снимает куртку, как неловко пытается повесить ее на крючок.

– Да, – коротко ответил он, не глядя на меня. – На могиле отца. Хорошая традиция, знаешь ли. Помянуть.

В его тоне было что-то, чего я раньше не слышала. Горечь? Обида? Разочарование?

– Денис, я… – я встала, делая шаг к нему. – Мне жаль, что я не поехала с тобой. Я просто…

– Просто что? – он резко повернулся, и его взгляд – пронзительный даже в полумраке прихожей – впился в меня, словно пытаясь увидеть насквозь, дойти до самой сути. – Что ты скрываешь, Анна? Что ты так боишься, что я узнаю?

Я отступила, чувствуя, как кровь отливает от лица. Как он догадался? Что он знает?

– Я не… – начала я, но он перебил.

– Не лги, – его голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Я не идиот, Анна. Я вижу, как ты уходишь от разговоров о прошлом. Как избегаешь всего, что связано с моим отцом. Как вздрагиваешь, когда я смотрю на тебя слишком долго, словно боишься, что я увижу что-то в твоих глазах. Что-то, что ты отчаянно пытаешься скрыть.

Я молчала, не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть. Он сделал шаг ко мне, потом еще один. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала запах виски в его дыхании, видела каждую искру в глубине его глаз.

– Я любил отца, – тихо сказал он. – Знаешь, каково это – расти без отца? Знаешь, каково это – знать его только по рассказам матери, по фотографиям, по историям, которые рассказывают другие? Я создал образ идеального человека, идеального отца, которого у меня отняли. Которого я потерял, даже не успев узнать.

Каждое его слово было ножом, проворачивающимся в ране, которую я носила уже двадцать лет. Я хотела ответить, но горло перехватило, и я могла только смотреть на него, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

– А потом, когда я стал старше, начал слышать другие истории, – продолжал он, и его голос был безжалостен. – О том, каким он был на самом деле. О его любовницах. О его жестокости. О том, как он изменял матери с каждой юбкой, что проходила мимо. О том, как он поднимал на нее руку, когда выпивал слишком много.

Я вздрогнула, не в силах скрыть реакцию. Он заметил, его глаза сузились.

– Ты знаешь что-то об этом, верно? – спросил он, склоняясь еще ближе, так что его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. – Ты знаешь что-то о моем отце, чего не знаю я. Что-то, что заставляет тебя избегать любого упоминания о нем. Что-то, что заставляет тебя бояться его могилы.

– Денис, ты пьян, – прошептала я, отступая, упираясь спиной в стену. – Давай поговорим завтра, когда ты…

– Нет, – он покачал головой, его руки уперлись в стену по обе стороны от моей головы, не давая уйти. – Я хочу поговорить сейчас. Я хочу знать правду, Анна. Всю правду. О тебе. О нас. О том, почему каждый раз, когда я говорю об отце, в твоих глазах появляется этот взгляд – словно ты вот-вот сломаешься, словно внутри тебя что-то кричит от боли.

Я смотрела в его глаза – пронзительные, пьяные не столько от алкоголя, сколько от гнева, от боли, от неизвестности – и понимала, что больше не могу лгать. Не могу продолжать эту игру в прятки, эту иллюзию нормальности, это притворство, что между нами нет ничего, кроме страсти и нежности.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как что-то внутри надламывается, разрушается безвозвратно. – Я расскажу тебе. Все. Но не сегодня, Денис. Не когда ты пьян. Не когда ты злишься. Завтра. Я обещаю.

Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытаясь решить, можно ли мне верить. Потом медленно отстранился, освобождая меня из плена своих рук, своего тела, своего запаха.

– Завтра, – повторил он, и это звучало как ультиматум. – Я буду ждать.

Он отвернулся, направляясь в спальню, оставив меня в прихожей, дрожащую, с подкашивающимися коленями и чувством, что завтра мой мир рухнет окончательно.