Я думал, что это было самое верное решение. Думал, что, забрав Егора, я вытащу его из этого хаоса, который она называла своей жизнью. Её истерики. Её вечные вечеринки. Эти её грёбаные мужчины, которые менялись, как времена года. Но знаете что? Я до сих пор не уверен. Не уверен, что сделал это только ради него. Часть меня просто хотела увидеть, как она ломается. Хотела раздавить её, стереть её из своей жизни. И я сделал это.

Но она мстит. Она не оставила меня в покое. Алина не из тех, кто сдаются.

После суда она исчезла на несколько месяцев. А потом вернулась. Но уже другой. Я видел её с каким-то очередным альфонсом. Эти её ублюдки сменяют друг друга, как грязные полотенца. Она выставляет их напоказ, надеясь, что меня это заденет. Она появляется в окружении Егора. Настраивает его против меня. Шепчет ему в ухо, что я жестокий, холодный. Что я никогда не любил его мать. Она делает это, чтобы отыграться. Чтобы хоть как-то вернуть контроль. Но её попытки смешны. Я забрал Егора. Разорвал все связи с ней. Вышвырнул её из своей жизни. Но знаете что?

Она всё равно осталась где-то на её периферии. Как заноза, которую не вытащить до конца. Я смотрю на фотографию Егора в рамке. Он смеётся. Он – единственное, что у меня получилось сделать правильно в этом дерьмовом спектакле с Алиной.

Но иногда я всё ещё слышу её голос. Слышу, как она кричала на суде. Как разбрасывалась словами, как горела в своей ярости.

И знаете что? Меня это больше не трогает.

Она думала, что сломала меня.

Но это я сломал её.

Заведующая, Гретта Генриховна, бегала по саду, как заведенная. Ее лицо раскраснелось от восторга, как у ребенка, которому подарили долгожданную игрушку. В руках она держала какие-то бумаги и, словно флаг, размахивала ими перед всеми, кто попадался ей на пути.

– Девочки, вы только подумайте! – восклицала она громким, заливистым голосом. – Сам мэр! Артем Владимирович! Перевел нам средства на ремонт! На новое оборудование! На площадку для деток! Боже, ну какой же это человек! Настоящий герой!

Коллеги Гретты, остальные воспитатели и няни, тут же подхватили ее восторг. Одна что-то радостно прошептала другой, и через секунду их смех разлетелся по коридору.

– Вот это да! Такое в нашей жизни редко бывает, – услышала я чей-то голос.

– Еще бы! Видимо, хочет, чтобы его имя золотыми буквами выбили на табличке при входе!

Смех. Радость. Воодушевление.

А я стояла в стороне. Не смеялась, не улыбалась, не радовалась.

Все, что я чувствовала, – это сжимающий грудь холод.

– Дашенька, ты слышала? Сам Северов нам деньги перевел! Вот так подарок, правда?

Я киваю. Механически.

– Да, – отвечаю еле слышно, стараясь выдавить из себя хоть что-то.

– Это такой шанс! Ты только представь, сколько мы сможем сделать для садика! – говорит она, будто мне от этого станет легче.

Но я не отвечаю. Просто отворачиваюсь, стараясь сделать вид, что меня заинтересовал старый коврик на полу или криво висящая доска объявлений.

– Детишки будут счастливы! – раздается где-то за спиной. – А сколько нового оборудования! Площадки! Грета Генриховна обещала, что мы даже получим интерактивные доски для занятий!

Я слушаю, но будто через плотную стену. Слова доходят до меня, но их смысл не имеет значения. Все это кажется мне фальшивым, пустым.

– А, может, мы его пригласим на праздник, когда все закончим? – с энтузиазмом говорит кто-то.

– Ой, да что ты, мэр! Куда уж нам… Но вообще было бы красиво, правда?

"Красиво…" – думаю я с горечью. Все это "великодушие" Северова пахло не добротой, а холодным расчетом. Его образ перед глазами вспыхивает так резко, что я невольно сжимаю кулаки, чтобы хоть как-то удержаться на месте.

Его слова звучат в моей голове с такой ясностью, будто он снова стоит напротив меня. Я вспоминаю, как он смотрел на меня тогда, прямо в глаза, с той своей чертовой насмешкой, от которой хотелось либо закричать, либо разбить что-нибудь о стену.

"Это не благотворительность," – думаю я, чувствуя, как гнев медленно поднимается внутри меня, заполняя все пространство.

"Это контроль. Это власть. Это очередной способ доказать, что он решает все. Что он может одним щелчком пальцев изменить чью-то жизнь, а потом смотреть, как этот человек будет обязан ему."

Я чувствую, как в горле застревает ком, но я его глотаю. Нет. Я не позволю себе сломаться здесь, перед этими людьми, перед Греттой Генриховной, которая все еще сияет, как лампочка. Все, чего мне хочется в этот момент, – просто уйти. Выбежать из этой комнаты, из этого здания, из этого города. Но я остаюсь на месте.

Я чувствую, как мои ногти впиваются в ладони. Как мое сердце бьется слишком громко. Как голова кружится от воспоминаний. Я вижу, как все радуются. Как улыбаются. А у меня внутри все холодно.