– Увезу, – пообещала я сквозь слезы, что душили меня, перехватывали горло, мешали дышать. – Обязательно увезу. Но ты будешь жить. Ты будешь жить рядом со мной. Мы вернемся домой вместе. Вместе, слышишь? Я не отпущу тебя! Никогда не отпущу!

Воины окружили нас, оттесняя китайцев, защищая своего предводителя и его жену последними силами. Кто-то принес носилки, сделанные из плащей и копий, осторожно переложили Тамерлана. А я шла рядом, держа его руку, сжимая ее так крепко, как будто могла передать ему свою жизнь через прикосновение, через тепло своего тела, через силу своей любви.

– Не отпускай меня, – шептала я, склонившись над носилками, не замечая ничего вокруг – ни битвы, ни смерти, ни опасности. – Пожалуйста, не отпускай. Я ничто без тебя. Ничто. Пустая оболочка. Тень. Не человек.

Битва была проиграна. Без Тамерлана воины дрогнули, начали отступать, теряя последнюю надежду. Китайцы наседали, но не преследовали – довольно было того, что смертельно ранили степного предводителя, сломили хребет сопротивления, уничтожили душу степного народа.

Мы отошли к холмам, разбили лагерь. А Тамерлан лежал в шатре, между жизнью и смертью, и я не отходила от него ни на шаг, ни на секунду. Не ела, не спала, не отвечала на вопросы. Только держала его руку и молилась всем богам, каких знала – своим и чужим, добрым и злым, старым и новым.

Лекари делали что могли, но все понимали – рана слишком тяжелая. Стрела задела легкое, повредила что-то внутри, отравила кровь. Жить оставались дни, может быть, часы. Я видела это в их глазах, слышала в их шепоте, чувствовала в их прикосновениях – бережных, осторожных, почти ритуальных, как прикасаются к мертвым.

– Алтан, – позвал он меня ночью, когда лагерь затих, когда даже стоны раненых стали тише, словно сама смерть ходила между шатрами, собирая свою жатву.

– Я рядом, – ответила я дрожащим голосом, беря его руку – холодную, слабую, бессильную. – Всегда рядом. Никуда не ухожу. Не оставлю тебя.

– Помнишь… что просил? – каждое слово давалось ему с таким трудом, что было больно слушать, больно видеть эту борьбу за каждый вдох, за каждый звук.

– Помню. Увезу тебя домой. В степь. Где ты родился. Где каждый камень знает твое имя.

– Хорошо… – он слабо сжал мои пальцы, и в этом пожатии было больше любви, чем во всех словах мира. – И еще… не горюй… долго… Найди… счастье… Живи… за меня…

– Не говори глупостей! – взвыла я, сжимая его руку до боли, до хруста костей, словно могла удержать его физически, не дать уйти туда, откуда нет возврата. – Какое счастье? Какая жизнь без тебя? Ты – мое счастье! Ты – моя жизнь! Без тебя я просто кусок мяса! Живой труп! Пустота!

Но мы оба знали – он не поправится. Не выживет. Не встанет завтра с ложа болезни, чтобы снова повести своих воинов в бой, чтобы снова обнять меня, чтобы снова смеяться и любить.

Он умирал. И я могла только держать его руку, плакать над ним и смотреть, как жизнь медленно покидает самого дорогого человека на свете, как гаснет огонь в его глазах, как остывает тело, еще недавно полное силы и страсти.

– Би чамд үүрд дурлана, – прошептал он, и это были последние слова, что я услышала от него в сознании. Последний подарок, последнее признание, последняя клятва. "Я люблю тебя вечно". На языке, который был чужим для меня когда-то, но стал родным благодаря ему.

А я сидела над ним всю ночь, гладила его волосы, шептала слова любви и молилась всем богам, чтобы они взяли мою жизнь вместо его. Чтобы позволили поменяться местами. Чтобы дали еще один день, еще один час, еще одну минуту вдвоем.

Но боги не слушали. Или слушали, но молчали, не отвечая на мольбы смертной женщины, потерявшей смысл существования.

А за стенами шатра плакала степь, оплакивая своего сына. Ветер выл в травах, как раненый зверь. Тучи закрыли звезды, словно сам Тенгри отвернулся от своих детей. Мир погружался во тьму, в холод, в безнадежность.

И я плакала вместе с ним – навзрыд, до боли в груди, до крови в горле, до того, что слезы иссякли, а остался только сухой, мучительный спазм, похожий на агонию умирающего.

Моя любовь умирала. И часть меня – лучшая, светлая, живая – умирала вместе с ним, оставляя лишь оболочку, лишь тень, лишь воспоминание о женщине, которая когда-то умела любить и быть счастливой.

Он умирал три дня.

Три долгих, мучительных дня, каждый из которых растягивался в вечность, наполненную болью, страхом и отчаянием. Три дня, которые стоили мне больше, чем все годы плена, страданий и лишений. Три дня на границе между надеждой и безнадежностью, между жизнью и смертью, между светом и тьмой.