Я закрыла глаза, прислушиваясь к своему сердцу, к голосу интуиции, к тому, что подсказывала душа. И поняла, что выбор уже сделан. Возможно, он был сделан в тот момент, когда я впервые увидела его. Или когда полюбила. Или когда стала его женой. Или когда отправилась на поле битвы вопреки его приказу, потому что не могла оставить его одного.

– Прости меня, – прошептала я, кладя руку на живот. – Прости, мой сын. Мой нерожденный мальчик. Прости за то, что не дам тебе шанса увидеть этот мир. Прости за то, что выбрала не тебя. Но я не могу жить без отца. Не могу растить тебя в мире, где его нет. Не могу каждый день видеть в твоем лице его черты и знать, что он никогда не возьмет тебя на руки, не научит ездить верхом, не передаст свою мудрость.

Слезы текли по моим щекам, капая на шкуры, на руки, на лицо Тамерлана. Я плакала о ребенке, которого никогда не узнаю. О жизни, которой не будет. О возможности, которую приношу в жертву.

Я вышла из шатра в сумерки, окрасившие степь в лиловые и синие тона. Нашла Улан-Аму без труда – старая шаманка сидела у костра, словно ждала меня, словно знала заранее, каким будет мой выбор.

– Решила? – спросила она, не поднимая глаз от огня, где плясали причудливые тени.

– Да, – ответила я твердо, чувствуя странное спокойствие, снизошедшее после принятия решения. – Спасай его. Любой ценой.

Я не стала объяснять, не стала оправдываться. Она и так все понимала. Видела мою душу насквозь, как видела души всех живых существ.

Улан-Ама кивнула, встала с видимым усилием, опираясь на посох, вырезанный из кости какого-то огромного животного.

– Тогда готовься, – сказала она, глядя мне в глаза, и взгляд ее был древним, как сами горы. – Обряд нужно провести до полуночи. И он будет… болезненным. Для тебя.

– Я готова к боли, – ответила я, расправляя плечи. – Готова ко всему.

Мы вернулись в шатер, где Тамерлан лежал так же неподвижно, как и прежде, на грани жизни и смерти. Шаманка разожгла новый костер в центре шатра, бросила в огонь какие-то коренья, листья, порошки из маленьких мешочков, что висели на ее поясе. Дым поднялся столбом – не серый, а красноватый, как разбавленная кровь, с золотистыми искрами, что танцевали в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.

Запах наполнил шатер – странный, чужой, древний. Не травяной, не цветочный, не животный – словно запах самой земли, первобытной, дикой, необузданной.

– Ложись рядом с ним, – приказала Улан-Ама, голос ее стал глубже, сильнее, словно говорила не она, а что-то древнее через нее. – Возьми его за руку. Крепко. Не отпускай, что бы ни случилось.

Я легла на шкуры, прижалась к нему всем телом, чувствуя его холод, его неподвижность, его угасание. Кожа его была холодной, как у мертвеца, но сердце еще билось – слабо, неровно, но билось. Я взяла его за руку, переплела наши пальцы, сжала так крепко, что побелели костяшки.

– Что бы ни случилось, – повторила Улан-Ама, глядя на меня сквозь дым, и глаза ее были не человеческими – древними, дикими, полными силы, что существовала до людей. – Не отпускай его руку. Не кричи. Не произноси имен, кроме тех, что я скажу. Не смотри в глаза тем, кто придет.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Страх и решимость боролись во мне, как два волка – черный и белый, тьма и свет, сомнение и уверенность.

– Духи степи! – запела шаманка, воздевая руки к небу, и голос ее заполнил шатер, отражаясь от стен, проникая в кровь и кости. – Тэнгрийн өмнө залбирч байна! Молю перед лицом Неба! Энэ эрийг аврах, би өөрийн үрийг өгч байна! Спасите этого мужа, я отдаю свое дитя!

Воздух в шатре загустел, стал вязким, как мед, как смола, как кровь. Мне стало трудно дышать, словно грудь сдавило невидимыми тисками. Я чувствовала, как что-то невидимое движется вокруг нас, касается кожи холодными пальцами, дышит в затылок ледяным дыханием.

Тени на стенах шатра задвигались, заплясали, обретая форму – не человеческую, не животную, что-то среднее, древнее, жуткое. Лошадиные головы на человеческих телах. Птичьи клювы и когти. Волчьи глаза, светящиеся в темноте. Змеиные хвосты. Странные, искаженные, невозможные существа, населяющие мир между мирами.

– Повторяй за мной, – приказала Улан-Ама, и глаза ее сверкали в полумраке, как у хищника. – Би түүнд амиа түүний төлөө өгч байна!

– Би түүнд амиа түүний төлөө өгч байна! – повторила я, не понимая слов, но чувствуя их силу, их древность, их власть. – Отдаю жизнь одного за жизнь другого!

Голос мой звучал странно – ниже, глубже, не моим голосом, а голосом самой степи, голосом земли и ветра, солнца и луны.

Дым стал еще гуще, и в нем начали появляться тени – смутные, неясные, но явно нечеловеческие. Духи. Они собирались, чтобы принять жертву, чтобы забрать то, что им было обещано, чтобы совершить обмен – древний, как сама жизнь.