Китайский лучник. Стоял на холме, целился в спину Тамерлану. Лук натянут до предела, стрела на тетиве, наконечник блестит в лучах солнца, обещая смерть. Еще мгновение – и полетит, найдет цель, оборвет жизнь самого дорогого мне человека.

Время остановилось. Мир сжался до этого единственного момента, до точки, где сходились все линии судьбы. Я видела все с невероятной ясностью – лучника в красных доспехах, его сосредоточенное лицо, стрелу, готовую сорваться с тетивы, спину моего любимого, ничего не подозревающего, занятого только погоней за предателем.

– БЕРЕГИСЬ! – завопила я так, что кровь хлынула из горла, и голос сорвался, превратившись в хрип. – ЛУЧНИК! СЗАДИ!

Я бросилась между Тамерланом и лучником, раскинув руки, готовая принять стрелу на себя, готовая умереть вместо него. В этот момент я не думала о боли, о смерти, о том, что будет потом. Только о том, что не могу потерять его, не могу позволить ему умереть, когда могу что-то сделать.

Стрела просвистела рядом с ухом, такая близкая, что я почувствовала движение воздуха на щеке. Вторая – пробила рукав, оцарапав кожу, но не причинив серьезного вреда. А третья…

Третья нашла цель.

Не в меня. В него.

Тамерлан обернулся на мой крик – и стрела вошла ему в спину, между лопаток, где доспех был тоньше. Не в сердце, не в смертельное место, но глубоко, слишком глубоко. Он зашатался в седле, выронил саблю, и лицо его исказилось от боли и удивления.

– НЕТ! – вопль, что вырвался из моей груди, не был человеческим. Это кричала сама душа, разрываясь пополам от невыносимой боли и отчаяния. – НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Я бросилась к нему, подхватила, не дала упасть на землю, которая уже была напоена кровью сотен павших воинов. Кровь текла из раны, горячая, алая, густая, пропитывая мои руки, одежду, волосы. Пачкая все вокруг этим страшным, непоправимым багрянцем.

– Алтан, – прошептал он слабо, и каждое слово давалось ему с таким трудом, что сердце разрывалось от жалости и боли. – Глупая… зачем… предупредила… Лучше бы… не знал…

– Молчи! – рыдала я, прижимая его к себе так крепко, как будто могла удержать его жизнь силой объятий, не дать душе покинуть тело. – Не говори! Не смей говорить! Береги силы! Ты будешь жить, слышишь? Будешь жить!

Слезы лились потоком, смешиваясь с его кровью, с пылью, с потом битвы. Весь мир сузился до его бледного лица, до его затрудненного дыхания, до его глаз, в которых медленно гасла жизнь.

– Сейчас все будет хорошо, – лепетала я сквозь всхлипы, как ребенок, как безумная, как человек, отказывающийся верить в реальность. – Я вылечу тебя. Найду лекаря. Самого лучшего. Ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить! Я не позволю тебе умереть! Не позволю!

Но я видела – рана была тяжелой. Очень тяжелой. Стрела вошла глубоко, задела что-то важное, жизненно необходимое. Из углов рта сочилась кровь, а дыхание становилось все более поверхностным, прерывистым, болезненным.

– Не смей! – кричала я, тряся его, как будто могла встряхнуть обратно жизнь, которая утекала с каждой каплей крови. – Не смей меня оставлять! Что я буду делать без тебя? Как я буду жить? Ради чего?

Вокруг нас бушевала битва, но я видела только его лицо – бледное, с закрытыми глазами, с губами, что шептали что-то на родном языке, обращаясь то ли ко мне, то ли к богам, то ли к предкам, ждущим его на небесных пастбищах.

– Держись, – умоляла я, целуя его лоб, щеки, губы, пытаясь вдохнуть в него свою жизнь, свою силу, свою волю к существованию. – Прошу тебя, держись. Не оставляй меня одну. Я не переживу. Ты слышишь? Я умру без тебя! Просто перестану дышать! Просто откажусь жить в мире, где тебя нет!

Он открыл глаза, посмотрел на меня – и улыбнулся. Слабо, печально, но улыбнулся. Как будто видел что-то, недоступное моему взору, что-то прекрасное и светлое посреди всего этого ужаса.

– Би… би чамайг үзэж байна, – прошептал он, и каждое слово было болью, было усилием, было последней данью любви. – Вижу тебя… моя алтан… самое… красивое… что было в жизни… Спасибо… за все…

– Не говори так! – закричала я до боли в горле, до хрипоты, до потери голоса. – Ты будешь жить! Слышишь? Будешь жить! Я приказываю! Я – твоя жена! Я не разрешаю тебе умирать! Не позволяю! Запрещаю!

Но силы уходили из него, как вода из треснувшего кувшина – медленно, неумолимо, безвозвратно. Дыхание становилось все слабее, все поверхностнее, все реже. Пульс под моими пальцами бился все медленнее, все неувереннее, словно сердце забывало, как нужно работать.

– Увези… меня… домой, – попросил он еле слышно, и голос его был подобен шороху листьев под ветром. – На… нашу… землю… Не хочу… лежать… на чужбине…