На третий день пришла Улан-Ама.

Старая шаманка вошла в шатер, как входит сама судьба – тихо, неотвратимо, без стука и предупреждения. Она несла с собой запах трав, дыма и чего-то древнего, нечеловеческого, пропитавшего ее одежду, кожу, волосы за долгие годы общения с духами. Глаза ее были подернуты белесой пеленой, как у слепой, но видели они больше, чем глаза обычных людей – видели прошлое и будущее, жизнь и смерть, тайное и явное.

Она одним взглядом окинула Тамерлана, лежащего на шкурах, коснулась его лба сухой, морщинистой рукой, больше похожей на птичью лапу, послушала дыхание, прижав ухо к его груди.

– Мало времени, – сказала она просто, выпрямляясь. – Очень мало. Смерть уже держит его за руку.

Голос ее был скрипучим, как несмазанная телега, как старое дерево под ветром, но в нем звучала странная сила, от которой мурашки бежали по коже.

– Что ты можешь сделать? – спросила я отчаянно, хватая ее за руки, не обращая внимания на приличия и статус. – Есть какие-то обряды? Заговоры? Может быть, травы, о которых не знают другие? Ты же шаманка! Ты разговариваешь с духами! Они должны тебя слушать!

Улан-Ама высвободила руки из моей хватки – мягко, но решительно. Посмотрела на меня долго, изучающе, словно оценивая что-то, видимое только ей. В ее глазах плескалось что-то страшное – знание, которое лучше не знать, мудрость, от которой больше боли, чем радости.

– Есть один способ, – сказала она наконец, и голос ее стал еще тише, как будто даже стены шатра не должны были слышать ее слова. – Древний. Опасный. Тот, о котором не говорят вслух. Тот, что требует великой жертвы.

– Какой жертвы? – сразу же спросила я, готовая на все, абсолютно на все, лишь бы спасти его. – Что нужно? Золото? Мои волосы? Моя кровь? Моя жизнь? Возьми ее! Забери меня вместо него! Я согласна на все!

– Не твоя жизнь, – покачала головой шаманка, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание – мимолетное, как тень от облака. – Нечто дороже. Нечто ценнее для духов.

Она присела рядом с Тамерланом, начала доставать из кожаного мешка, висевшего на поясе, какие-то предметы – кости странной формы, перья необычных птиц, камни с естественными отверстиями, пучки трав, источающих дурманящий аромат.

– Духи степи могут вернуть его к жизни, – продолжала она, методично раскладывая предметы по кругу, создавая узор, смысл которого был мне недоступен. – Но они требуют равноценную замену. Жизнь за жизнь. Душу за душу. Кровь за кровь. Таков закон, древний как сама степь.

– Мою жизнь, – повторила я настойчиво, опускаясь на колени рядом с ней. – Я готова. Возьми мое сердце, мою кровь, мою душу. Только спаси его.

– Не твою, – снова покачала головой Улан-Ама, не прерывая работы. – Ту, что еще не родилась, но уже существует. Ту, что только начала свой путь. Ту, что несет в себе его кровь и твою кровь.

Она подняла глаза и посмотрела мне в лицо – прямо, не мигая, как смотрит хищная птица. И я поняла. Поняла с такой ясностью, словно меня ударили по голове.

– Ребенок, – прошептала я, и рука непроизвольно легла на живот, еще плоский, не выдающий тайны, что скрывалась внутри. – Ты говоришь о ребенке. О нашем ребенке.

– Ты носишь под сердцем сына хана, – подтвердила шаманка, и голос ее был полон древней силы и знания. – Духи чуют новую жизнь. Они чувствуют кровь великого воина в твоем чреве. Они готовы обменять ее на старую. Новая жизнь за старую. Будущее за настоящее.

Мир закружился перед глазами, как в безумной пляске, краски потекли, звуки смешались. Я пошатнулась, едва не упав, и только рука Улан-Амы, неожиданно крепкая для старухи, удержала меня от падения.

Ребенок. Я была беременна. Носила под сердцем его сына, плод нашей любви, продолжение его рода, его крови, его имени. Крошечное существо, едва начавшее свой путь, соединившее в себе меня и его, север и степь, лед и огонь.

Когда это случилось? В ту ночь перед битвой, когда мы любили друг друга с отчаянием обреченных? Или раньше, в дни мира и покоя, когда будущее казалось бесконечным? Неважно. Важно было то, что он существовал. И теперь мне предлагали выбирать – он или дитя. Муж или сын. Настоящее или будущее.

– Сколько времени у меня на раздумья? – спросила я, чувствуя, как дрожат губы, как холодеют руки, как пот выступает на лбу.

– До заката, – ответила Улан-Ама, поднимаясь с колен и отряхивая одежду. – После темноты духи не примут жертву. Они капризны и требовательны, как дети. У них свои правила, свои законы.

Она начала зажигать травы, разложенные по кругу, и шатер наполнился дымом – едким, горьким, пронизывающим до костей, заставляющим глаза слезиться, а горло сжиматься в спазме.