Они двигались вокруг нас – бесплотные, невесомые, но ощутимые. Я чувствовала их присутствие каждой клеткой тела, каждым волоском на коже. Они были голодны. Они жаждали. Они пришли за своим.

– Би зөвшөөрч байна! – кричала шаманка, и голос ее был громом среди ясного неба, землетрясением в спокойный день. – Я согласна! Авч яваарай! Возьмите!

И тут что-то произошло.

Боль. Острая, жгучая, как удар кинжала в живот. Не физическая – глубже, страшнее, до самой души. Я закричала, выгнулась дугой, вцепилась в шкуры свободной рукой. Вторая все еще держала руку Тамерлана – так крепко, что, казалось, кости трещали.

Что-то рвалось внутри, ломалось, умирало. Словно часть меня отрывали, выдирали, забирали силой. Боль была невыносимой, за гранью того, что я могла вынести, за пределами человеческого опыта.

– Держись! – кричала Улан-Ама, и голос ее доносился как сквозь толщу воды. – Не отпускай его руку! Что бы ни случилось – не отпускай!

Я держала. Сжимала его пальцы до боли, чувствуя, как жизнь уходит из моего живота и перетекает в него. Духи забирали обещанное – крошечную искорку жизни, что едва начала разгораться под моим сердцем. Моего сына. Нашего сына. Того, кого я никогда не узнаю, никогда не обниму, никогда не научу ходить и говорить.

В шатре стало холодно – не обычным холодом ночи, а холодом могилы, холодом пустоты, холодом небытия. Я чувствовала, как ледяные пальцы проникают под кожу, касаются внутренностей, находят то, что ищут – маленькую жизнь, едва начавшуюся, беззащитную, хрупкую.

Боль была невыносимой. Не физическая – душевная. Как будто вырывали часть души, самую светлую, самую чистую ее часть. Часть, где хранились надежды на будущее, мечты о семье, представления о том, как могла бы сложиться жизнь.

– Прости, – шептала я сквозь слезы, сквозь боль, сквозь отчаяние. – Прости меня, мой сын. Прости маму. Прости за выбор, который я сделала. Прости за жизнь, которую у тебя отняла. Прости за то, что не смогла защитить тебя.

Холод усиливался, боль нарастала, словно само время растягивалось, делая каждое мгновение вечностью страдания. Я чувствовала, как силы покидают меня, как сознание начинает затуманиваться, как реальность уплывает, заменяясь странными видениями.

Я видела лица – сотни, тысячи лиц, мужчин и женщин, стариков и детей. Они смотрели на меня – серьезно, печально, понимающе. Они знали, что я делаю. Они видели мою жертву. Они оценивали мой выбор.

Я видела степь – бескрайнюю, золотистую, волнующуюся под ветром, как море. Видела небо над ней – синее, бездонное, с парящими орлами. Видела горы вдалеке – величественные, древние, покрытые снегом.

И видела его – маленького мальчика с моими глазами и его улыбкой. Он стоял на холме, смотрел на меня без упрека, без обиды, только с бесконечным пониманием и прощением. Он знал. Он понимал. Он прощал.

– Прости, – шептала я ему, протягивая руку. – Прости меня.

Он улыбнулся – светло, радостно, как улыбаются дети, не знающие горя и потерь. И растаял, как утренний туман под лучами солнца, как сон при пробуждении, как надежда в час отчаяния.

И вдруг боль прошла. Резко, как обрывается струна. Как прекращается пытка. Как заканчивается кошмар. Дым рассеялся, тени исчезли, холод отступил. В шатре стало тихо, только потрескивали угли в очаге, только шелестел ветер за стенами, только стучало мое сердце – быстро, сильно, живо.

А рядом со мной Тамерлан глубоко вдохнул.

Не поверхностно, как дышал последние дни. Не с хрипом, не с усилием. Глубоко, полной грудью, как дышит здоровый человек, как дышит тот, кто вернулся с грани смерти к жизни. Цвет вернулся к его щекам, губы порозовели, кожа стала теплой под моими пальцами.

– Алтан? – прозвучал его голос, еще слабый, но уже живой, уже настоящий, уже его.

– Я здесь, – ответила я, наклоняясь к нему, не веря своим глазам, своим ушам, своему сердцу. – Всё хорошо. Ты жив. Ты со мной.

Он открыл глаза, посмотрел на меня. В его взгляде была жизнь, сознание, узнавание, любовь. Не мутная пелена боли и беспамятства, а ясный, осмысленный взгляд человека, вернувшегося из темноты.

– Что… что случилось? – спросил он, пытаясь приподняться на локтях, но еще слишком слабый для этого. – Я помню битву, стрелу… Тамуджина… А потом темнота.

– Не важно, – перебила я, целуя его лоб, его щеки, его губы, словно не могла насытиться, словно должна была убедиться, что он настоящий, что он жив, что он со мной. – Важно, что ты жив. Ты со мной. Ты вернулся.

Улан-Ама подошла, пощупала его пульс, послушала дыхание, осмотрела рану, которая уже не кровоточила, уже начала затягиваться, словно прошли не часы, а недели.