Три дня я сидела рядом с ним, не отходя ни на шаг, не смыкая глаз, считая каждый его вдох, слушая каждый стон, запоминая каждое движение, как будто могла удержать жизнь в его теле силой своей воли, своей любви, своего отчаяния. Рука его лежала в моих ладонях – бледная, холодная, с синими венами, что просвечивали сквозь кожу, как реки на карте неизведанной страны. Пульс едва прощупывался, слабый, неровный, то учащающийся, то почти исчезающий, как крылья умирающей птицы, пытающейся в последний раз взлететь.

Шатер, где мы находились, был погружен в полумрак. Лишь тонкий луч света проникал сквозь верхнее отверстие, создавая призрачный, нереальный мир, где время остановилось, а жизнь балансировала на острие ножа. Вокруг нас суетились слуги – безмолвные тени, приносящие свежую воду, чистые повязки, отвары трав. Они двигались тихо, почти беззвучно, как будто боялись потревожить тишину, в которой происходила самая страшная битва – битва за жизнь Тамерлана.

Лекари сменяли друг друга, как в бесконечном танце. Седобородые старики с руками, покрытыми морщинами и пятнами; женщины с глазами, полными сострадания и беспомощности; даже шаманы с амулетами из костей и перьев. Они приходили, осматривали рану, качали головами, шептались в углу шатра на языке, который я не понимала, но смысл которого был ясен без перевода – надежды мало.

– Стрела задела легкое, – говорил один, бережно ощупывая грудь Тамерлана. – Видите, как дыхание затруднено? Как хрипит?

– И не только, – добавлял другой, наклоняясь ниже, прислушиваясь к чему-то, что могли услышать только его опытные уши. – Что-то повреждено внутри. Возможно, крупный сосуд.

– Кровь заполняет грудную полость, – заключал третий, отводя меня в сторону. – Мы можем облегчить его страдания, но…

Но они не могли его спасти. Я видела это в их глазах, слышала в их голосах, чувствовала в их прикосновениях – бережных, осторожных, как будто они уже прикасались к мертвому. Он захлебывался собственной кровью, медленно, мучительно уходя из мира живых, и я не могла ничего сделать. Ничего, кроме как держать его руку и молиться всем богам разом – своим и чужим, степным и северным, старым и новым.

– Не уходи, – шептала я ему на ухо, когда он терял сознание, погружаясь в темноту, где я не могла за ним последовать. – Слышишь меня? Не смей уходить. Я не отпущу тебя. Никогда не отпущу. Ты обещал мне вечность, помнишь? Ты обещал любить меня всегда. Как ты можешь любить меня, если умрешь? Как?

Голос мой срывался, превращаясь в глухие рыдания. Я говорила с ним часами, рассказывала истории, напоминала о счастливых моментах, о планах, о мечтах, которые никогда не сбудутся, если он покинет меня. Я пела ему колыбельные, которые помнила из детства, читала молитвы на всех языках, что знала, даже пыталась шутить – глупо, отчаянно, безнадежно.

А когда он приходил в себя, на короткие, драгоценные минуты ясности сознания, глаза его искали меня в полумраке шатра – темные, блестящие от боли и жара, но все еще полные любви. И я видела в них такую боль, такое сожаление, такую нежность, что сердце сжималось в комок, а горло перехватывало от невыплаканных слез.

– Алтан, – говорил он с трудом, и каждое слово давалось ему как подвиг, как восхождение на самую высокую гору, как последний выдох. – Моя… золотая… княжна… ты… лучшее… что было… в моей жизни.

– Молчи, – прикладывала я палец к его губам, сухим и потрескавшимся, как земля в засуху. – Береги силы. Не говори так, словно прощаешься. Ты поправишься. Обязательно поправишься. Я не позволю тебе умереть, слышишь? Не позволю.

Но мы оба знали – это ложь. Сладкая, отчаянная, необходимая, но ложь. Смерть уже стояла у изголовья, терпеливо ждала своего часа, неумолимая, как зима после осени, как ночь после дня. Я чувствовала ее присутствие – холодное, безжалостное, древнее, как сама степь. Она была в каждом затрудненном вдохе Тамерлана, в каждой капле крови, что просачивалась сквозь повязки, в каждом хрипе, вырывающемся из его горла.

Я не спала эти дни – не могла, не имела права. Что, если он позовет меня, а я не услышу? Что, если он откроет глаза в последний раз, а я буду дремать, упустив его прощальный взгляд? Что, если смерть придет в тот единственный момент, когда я ослаблю бдительность?

Усталость накапливалась, как яд в крови, затуманивая сознание, размывая границы между реальностью и видениями. Иногда мне казалось, что в углах шатра клубятся тени – не обычные, а живые, дышащие, наблюдающие. Иногда я слышала голоса – шепчущие, зовущие, обещающие покой. Иногда я видела лица в складках ткани, в узорах ковров, в мерцании светильников – лица предков, духов, богов.

Я отгоняла видения усилием воли, смачивала лицо холодной водой, кусала губы до крови, чтобы боль возвращала ясность мыслей. Не время для безумия. Не время для слабости. Он нуждался во мне – живой, сильной, решительной.