Я видела, как выстраивается войско – темная линия всадников на фоне золотистой степи. Видела знамена с волчьими головами – символом рода Тамерлана. Видела его самого – в центре, на вороном коне, окруженного личной гвардией. Даже издали его фигура была узнаваема – гордая осанка, широкие плечи, голова, поднятая как у орла.

Китайцы появились в полдень, когда солнце стояло в зените, безжалостно обжигая землю своими лучами. Сначала это была лишь темная линия на горизонте, похожая на грозовую тучу. Но с каждой минутой она росла, приближалась, обретала форму.

Бескрайнее море людей в блестящих доспехах, с разноцветными знаменами, растянувшееся до горизонта. Колонна за колонной, шеренга за шеренгой – как будто весь Китай поднялся и двинулся в степь. Издалека они походили не на армию, а на движущийся город, на лавину, на неумолимую силу природы, которую невозможно остановить.

А наших было в пять раз меньше. Может, больше. Горстка храбрецов против целого моря врагов.

– Господи, – прошептала я, и губы мои дрожали, как в лихорадке. – Господи, защити его. Защити моего любимого. Не дай ему погибнуть. Возьми меня вместо него, если нужна жертва.

Слезы текли по лицу, но я даже не пыталась их вытирать. Какой смысл? Они все равно возвращались, неиссякаемые, как родник в горах.

Тамерлан сидел на своем вороном коне перед строем, неподвижный, как статуя. Даже отсюда я видела, как прямо он держится, как гордо поднята голова, как ветер играет с его волосами, выбившимися из-под шлема. Мой воин. Мой хан. Мой любимый. Единственный мужчина, ради которого я готова была умереть, не задумываясь.

Китайцы остановились на расстоянии полета стрелы, начали разворачиваться в боевой порядок. Их полководец – в золоченых доспехах, на белом коне, окруженный свитой – выехал вперед и что-то крикнул. Слов я не слышала, но смысл был ясен: сдавайтесь, и, возможно, мы сохраним вам жизнь.

Тамерлан ответил по-своему. Поднял саблю над головой и завыл – так, как воют волки перед охотой. Дико, протяжно, страшно. Звук, от которого кровь стыла в жилах и волосы вставали дыбом. И тысячи голосов подхватили этот вой, превратив степь в кипящий котел звуков, в симфонию ярости и отваги.

– Тэнгрийн нэрээр! – кричал Тамерлан, и голос его разносился над полем, как раскат грома. – Именем Неба!

– За Тамерлана! – орали воины, поднимая оружие к небу. – За степь! За свободу!

И началось.

Мир взорвался звуком, кровью, смертью. Китайцы двинулись первыми – медленно, организованно, как стальной каток, сминающий все на своем пути. Их было так много, что земля, казалось, прогибалась под их шагами.

А степняки ринулись навстречу – быстро, яростно, как степной ураган, как стая волков, бросающаяся на добычу. Они не боялись смерти, эти дети ветра и солнца. Они жили сегодняшним днем и были готовы отдать жизнь за свою свободу.

Столкновение было оглушительным. Лязг металла, крики людей, ржание лошадей слились в один сплошной рев, который, казалось, мог расколоть небо. Пыль поднялась столбом, закрыв половину поля, превратив битву в смутное мелькание теней, в хаос движения и смерти.

А я сидела на Цагаане, вцепившись в гриву, и плакала от ужаса, от бессилия, от невозможности помочь ему. Ногти впивались в ладони до крови, зубы кусали губы до солоного привкуса во рту, а из горла рвались всхлипы, которые тонули в грохоте битвы, никем не услышанные.

– Живи, – шептала я, как молитву, как заклинание, как обещание всем богам, в которых когда-либо верила. – Живи, мой дорогой. Живи, моя любовь. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Я уйду за тобой, в какую бы тьму ты ни отправился.

Я выискивала его в гуще боя, напрягая зрение до рези в глазах. И находила – снова и снова, как будто какая-то невидимая нить связывала нас, позволяя чувствовать друг друга на расстоянии.

Тамерлан сражался впереди всех, как всегда. Его черный конь носился по полю, как призрак смерти, как воплощение ночного кошмара. А сабля в его руке блестела, как молния, разя врагов направо и налево. Вокруг него падали китайцы – один, другой, третий, десятый. Казалось, он неуязвим, как дух войны, как божество, спустившееся на землю, чтобы покарать врагов своего народа.

Но китайцев было слишком много. Слишком много, черт возьми! На каждого степняка приходилось пятеро врагов, а то и больше. Наши бились отчаянно, до последнего вздоха, но постепенно их оттесняли, окружали, рассекали на части. Я видела, как падают знакомые лица, как кони остаются без всадников, как знамена с волчьими головами клонятся к земле.

И с каждой минутой ужас в моей груди рос, разбухал, превращался в невыносимую боль, в предчувствие катастрофы, которую невозможно предотвратить.

– Нет, – стонала я, раскачиваясь в седле, как безумная. – Нет, не может быть. Он не может проиграть. Не он. Не мой Тамерлан. Не тот, кто никогда не знал поражений.