– Тысяч десять, может больше, – прохрипел тот, и в глазах его плескался такой ужас, что сомневаться не приходилось. – Идут тремя колоннами, как вал темной воды. Впереди – сам полководец Лю Сян. Говорят, император обещал ему титул князя за твою голову, Тамерлан. Лично его голову.

– Далеко? – Тамерлан был сосредоточен, деловит, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять кинжала.

– День пути. Может, меньше, – гонец закашлялся, и изо рта его потекла струйка крови. Он загнал себя до предела, чтобы доставить весть. – Они идут быстро. Слишком быстро.

Тамерлан выругался на своем языке – коротко, сердито, слова были похожи на удары хлыста. Я не понимала значения, но смысл был ясен без перевода. Потом он повернулся ко мне, и лицо его было таким, что сердце замерло от страха.

– Собирайся, алтан. Быстро, – приказал он, и в голосе его не было нежности, только твердость командира.

– Опять в поход? – спросила я, все еще не понимая масштаба угрозы, все еще цепляясь за надежду, что это обычный набег, обычная тревога, из которых Тамерлан всегда выходил победителем.

– Не в поход. На войну, – мрачно ответил он, и глаза его стали темными, как ночное небо перед бурей. – Последнюю, возможно.

В его голосе звучало что-то такое, что заставило кровь застыть в венах. Не страх – предчувствие. Знание. Как будто он уже видел финал этой истории, уже знал, чем все закончится. Как будто говорил не о возможности – о неизбежности.

– Последнюю? – переспросила я, и голос мой дрогнул. – Что ты такое говоришь?

Но он не ответил, уже отдавая приказы сбегавшимся воинам:

– Построить всех! Женщины, дети, старики – в обоз, на север! Воины – к оружию! Мы встречаем их здесь!

Стан поднялся мгновенно, как разворошенный муравейник. Трубы ревели, барабаны гремели, создавая какофонию тревоги. Воины седлали коней и проверяли оружие, вытаскивая из ножен клинки, которые искрились в лучах восходящего солнца. Женщины собирали детей, узлы с самым необходимым, старики помогали готовить повозки для отступления.

Но в этой суете было что-то лихорадочное, отчаянное. Я видела это по лицам – бледным, напряженным, с расширенными от страха зрачками. Все понимали – битва будет не на жизнь, а на смерть. Такая, из которой многие не вернутся.

– Тамерлан, – подошел один из военачальников, седой воин с лицом, изрезанным шрамами, как древняя карта, – может быть, стоит отойти? Уйти в глубь степи, измотать их погоней? У нас мало воинов…

– Нет, – твердо ответил Тамерлан, и в голосе его звучала сталь. – Бегать от собак – не наше дело. Степняки не бегут от врагов. Встретим их здесь, на нашей земле.

– Но их слишком много… – военачальник не унимался, и я видела в его глазах не трусость, а здравый смысл. – У нас нет шансов в открытом бою.

– Зато мы на своей земле, – перебил Тамерлан, и глаза его вспыхнули, как угли в костре. – А степь защищает своих детей. Каждый из нас стоит десяти китайцев. И потом… – он понизил голос, – у нас нет выбора. Они найдут нас, где бы мы ни прятались. Лучше умереть в бою, с честью, чем как затравленные зайцы.

Военачальник склонил голову, признавая правоту своего повелителя, и отошел отдавать приказы. А Тамерлан обернулся ко мне, и выражение его лица смягчилось, стало почти нежным:

– Алтан, ты останешься в тылу. С обозом.

– Как это – останусь? – возмутилась я, подходя ближе. В груди поднималась волна протеста, горячая и непокорная. – Я всегда была рядом! В каждой битве! Почему сейчас должно быть иначе?

– Не в этот раз, – сказал он жестко, и руки его легли на мои плечи, как железные оковы. – Эта битва будет другой. Кровавой. Без пощады. Без милосердия. Китайцы пришли не за добычей – за нашими головами. Им нужно истребить нас всех, до последнего младенца.

– Тем более не оставлю тебя! – воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Если будет так страшно, как ты говоришь, я должна быть рядом!

Он схватил меня за плечи сильнее, посмотрел в глаза – и я увидела там то, что заставило сердце сжаться от ужаса. Прощание. Он прощался со мной. Не на день, не на два – навсегда.

– Алтан, – сказал он тихо, и голос его был полон такой нежности, что защемило в груди. – Если что-то случится…

– Ничего не случится! – перебила я, и голос мой сорвался, стал пронзительным, отчаянным, как у раненой птицы. – Ты вернешься! Как всегда возвращался! Сколько битв было – и всегда ты возвращался ко мне!

Слезы хлынули сами собой, горячие, соленые, размывая мир перед глазами, превращая его в акварельный рисунок, где все цвета смешались и потекли.