Потому что в степи мир был хрупкой вещью, как глиняная чаша, которая может разбиться от одного неосторожного движения. А я всё ещё оставалась чужой, несмотря на любовь хана, несмотря на его защиту, несмотря на всю мою доброту и милосердие.

Чужой в мире, где принадлежность к роду определяла всё – от права на жизнь до места в загробном мире.

Прошло две недели после изгнания Тамуджина. Две недели затишья, которое напоминало дыхание перед бурей – тяжелое, напряженное, полное предчувствий. Стан внешне жил обычной жизнью – воины тренировались на выжженной солнцем площадке, оттачивая удары сабель до совершенства, женщины ткали ковры, расшивая их древними узорами, хранящими истории поколений, дети играли между шатрами, гоняясь друг за другом с деревянными мечами, изображая великие битвы прошлого. Но в воздухе витало что-то тревожное, неуловимое, как запах далекой грозы за горизонтом, как шепот приближающейся беды, который слышат только самые чуткие.

Я замечала это в каждом взгляде, в каждом движении, в каждом вздохе людей вокруг. В том, как матери прижимали детей к груди чуть крепче обычного. В том, как воины проверяли оружие по десять раз на дню. В том, как старики поднимали глаза к небу, ища знамения в полете птиц и формах облаков.

Но больше всего меня тревожили перемены в Тамерлане. Он стал другим. Более замкнутым, задумчивым, словно прислушивался к чему-то, что могла слышать только его душа. Часами мог стоять на краю стана и смотреть в степь, неподвижный, как каменное изваяние, только ветер играл его волосами и полами халата. Смотрел так, словно ждал чего-то или кого-то. Или прощался с чем-то важным, дорогим.

– Что тебя беспокоит? – спрашивала я, подходя и касаясь его плеча, чувствуя под пальцами напряженные, как струны, мышцы.

Он не оборачивался, только накрывал мою руку своей – теплой, шершавой, такой знакомой и родной.

– Чую беду, алтан. Большую беду, – отвечал он тихо, и в голосе его звучала такая обреченность, что сердце сжималось от предчувствия горя.

– Какую беду? – не унималась я, пытаясь заглянуть ему в глаза, разгадать тайну его тревоги. – Ты можешь рассказать мне. Мы вместе справимся.

Но он только качал головой и обнимал меня – крепко, почти до боли, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если он ослабит хватку.

– Есть вещи, против которых бессильны даже самые храбрые воины, алтан, – говорил он, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, в бескрайние просторы степи. – Есть судьба, начертанная звездами, и никто не может изменить ее, как бы ни старался.

Я не понимала тогда, о чем он говорит. Не хотела понимать. Списывала его настроение на усталость, на бремя власти, на что угодно, только не на то, что оно окажется страшным предвидением.

И беда пришла.

Гонец примчался на рассвете, когда туман еще стелился над землей молочными лентами, обвивая шатры, скрывая очертания мира. Первые лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь пелену, окрашивая все вокруг в золотисто-розовые тона, создавая иллюзию нежности и покоя. В такие минуты обычно стан еще спал, готовясь к новому дню, наполненному заботами и трудами.

Но в то утро покой был разрушен звуком, нарушившим гармонию рассвета – стуком копыт, частым, отчаянным, как биение сердца напуганного человека. Конь влетел в стан на пределе сил, весь в мыльной пене, с окровавленными боками от безжалостных шпор. Всадник был не лучше – измученный, с лицом, искаженным от усталости и страха, с запавшими глазами человека, который не спал несколько суток.

Он упал с коня прямо у нашего шатра, не в силах держаться в седле, и закричал, задыхаясь, как утопающий:

– Тамерлан! Враги идут! Китайцы! Огромное войско! Идут, как саранча!

Голос его был хриплым, надломленным, полным такого неподдельного ужаса, что я вздрогнула, почувствовав, как холодок пробежал по спине.

Тамерлан выскочил наружу, еще не до конца одетый, с растрепанными волосами, с обнаженным кинжалом в руке. В первые мгновения пробуждения он всегда был как хищник, готовый к нападению, к защите своего логова. Я выбежала следом – в одной рубахе, босая, с распущенными волосами, даже не накинув халат. Утренний холод обжег кожу, но я не замечала его, все внимание было приковано к гонцу, лежащему в пыли.

– Сколько их? – спросил Тамерлан, помогая гонцу подняться. Голос его был спокойным, но я знала это спокойствие – оно наступало перед бурей, перед взрывом.