– Эта женщина – моя жена, – перебил Тамерлан, и каждое слово падало, как камень в тишину. – И всякий, кто поднимет на неё руку, ответит передо мной. Не перед советом, не перед старейшинами – передо мной лично. А мой суд быстр и не знает пощады к предателям.

– Но Тамерлан…

– Замолчи, – приказал Тамерлан, и такая сила была в этом коротком слове, что старейшина действительно замолчал на полуслове. – Ты забыл, кто здесь главный. Забыл, чьё слово – закон. Забыл о клятве верности, которую давал, когда я принимал власть.

Он слез с коня одним плавным движением, демонстрирующим силу и ловкость воина в расцвете сил. Подошёл к старейшине медленно, с достоинством правителя, уверенного в своей власти и праве вершить суд. Тот попытался держаться достойно, но я видела, как дрожат его руки, как бледнеет лицо, как пот выступает на лбу, несмотря на прохладу утра.

– Ты поднял мятеж, – сказал Тамерлан тихо, но так, чтобы слышал весь стан, затаивший дыхание. – Покушался на жизнь моей жены. Подстрекал к убийству. Знаешь, как это называется?

Тамуджин побледнел ещё сильнее, но подбородок держал высоко, не желая выказывать страх перед лицом смерти.

– Я служил роду, – ответил он, и в голосе его звучала уверенность человека, готового умереть за свои убеждения. – Защищал от беды, которую видел так ясно, как вижу сейчас тебя перед собой. Делал то, что считал правильным.

– Ты предал меня, – сказал Тамерлан ещё тише, и от этой тишины становилось страшнее, чем от любого крика. – А предательство карается смертью. Такова традиция. Таков закон степи, который ты так чтишь.

По толпе прошёл шёпот – тихий, как шелест травы под ветром, но отчётливый в напряжённой тишине. Все поняли – сейчас прольётся кровь. Сейчас один из самых уважаемых старейшин падёт от руки Тамерлана, и никто не сможет вмешаться, никто не посмеет остановить справедливое возмездие.

Тамерлан достал саблю – не быстрым, яростным движением, а медленно, церемониально, как во время важного ритуала. Лезвие, покрытое древними рунами и символами, засверкало в лучах утреннего солнца, как молния, застывшая в металле.

– Встань на колени, – приказал он, и голос его был спокоен, как вода в глубоком озере.

– Не встану, – ответил Тамуджин с достоинством, которое невозможно было не уважать, даже зная, что он был готов погубить невинную женщину. – Умру стоя, как подобает воину. Как умирали мои предки.

– Как хочешь, – кивнул Тамерлан, принимая выбор, уважая решение даже врага встретить смерть по-своему.

Он поднял саблю, и солнце заиграло на клинке, словно благословляя удар. И тут я не выдержала, не смогла смотреть, как прольётся кровь из-за меня, пусть даже кровь человека, желавшего моей смерти.

– Стой! – закричала я, бросаясь между ними, заслоняя старейшину своим телом, превращаясь в живой щит между ним и смертью. – Не убивай его!

Тамерлан остановился, удивлённо посмотрел на меня, словно не веря глазам, не понимая, почему жена защищает того, кто только что призывал к её казни.

– Что ты делаешь, алтан? – спросил он, и в голосе его было больше удивления, чем гнева.

– Прошу за него, – сказала я, стоя спиной к старейшине, чувствуя его дыхание на своей шее, его страх, его недоумение. – Не убивай его, Тамерлан. Не бери этот грех на душу.

– Он хотел тебя убить! – В голосе Тамерлана звучало искреннее непонимание, почти детское в своей простоте.

– Знаю, – кивнула я. – Но он старый. Прожил долгую жизнь, видел много смертей, много войн. Он боялся за род, за будущее, за традиции, которые хранил всю жизнь. Это не злоба – это страх. А страх делает людей жестокими, но не делает их достойными смерти.

Тамерлан смотрел на меня долго, не веря услышанному, пытаясь понять логику, которая была чужда его миру, его воспитанию, его пониманию справедливости.

– Ты защищаешь того, кто хотел тебя погубить? – спросил он наконец, и в голосе его было столько искреннего недоумения, что я не смогла сдержать лёгкой улыбки.

– Прошу милости, – ответила я твёрдо, не отводя взгляда, не пряча глаза, давая ему увидеть всю искренность, всю правду в моей душе. – Не смерти – изгнания. Пусть живёт, но вдали от стана, вдали от тебя, вдали от возможности причинить вред. Это будет достаточным наказанием для человека, который всю жизнь жил среди своих.

– Алтан…

– Пусть увидит весь стан, – продолжала я, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую была способна. – Твоя жена просит пощады для врага. Пусть знают – я не ведьма, жаждущая крови. Я женщина с добрым сердцем, желающая мира, а не войны.