Я видела сомнение в их глазах, страх, неуверенность. Видела, как опускаются руки, как взгляды обращаются к небу, как губы шепчут молитвы. Ещё немного – и они отступят, позволят мне уйти, убежать в степь, где я смогу дождаться возвращения Тамерлана.

И в этот момент раздался звук, который заставил всех замереть, забыть о ветре, о духах, о знамениях.

Стук копыт. Частый, тяжёлый, приближающийся. Не один всадник – много. Конница, движущаяся галопом, с такой скоростью, словно за ней гнались демоны преисподней.

Тамерлан возвращался.

Я увидела его издалека – чёрный силуэт на чёрном коне, скачущий по степи, как воплощение самой Смерти, как всадник Апокалипсиса из северных легенд. А за ним – его личная гвардия, самые преданные воины, элита степного войска, те, кто поклялся защищать его ценой собственной жизни.

Что-то в их скачке, в напряжённых спинах, в том, как низко наклонялись они к шеям коней, говорило о срочности, о важности, о том, что случилось нечто непредвиденное и страшное.

Лицо его, когда он подъехал ближе, было страшным. Не гневным, не разъярённым – ледяным, застывшим, словно высеченным из камня древним мастером, стремившимся запечатлеть само воплощение холодной ярости. Таким я никогда не видела его раньше – ни в бою, ни в гневе, ни в страсти.

– Что здесь происходит? – спросил он тихо, останавливая коня рядом с нами, и голос его был подобен дуновению зимнего ветра, от которого замерзают реки и трескаются камни.

Воины молчали, не зная, что ответить, боясь навлечь на себя гнев правителя, который славился справедливостью, но и жестокостью к предателям. А я поднялась с колен, стряхнула пыль с халата и встретила его взгляд – прямо, без страха, как равная.

– Твои люди хотели убить меня, – сказала я просто, без обвинения, без требования мести, просто констатируя факт, как говорят о погоде или времени суток. – Сказали, что я ведьма. Что приношу несчастье роду. Что околдовала тебя и лишила разума.

Тамерлан медленно спешился, движением, полным сдерживаемой силы и ярости. Подошёл к воинам, которые пятились, как школьники перед разгневанным учителем, не зная, куда деться от этого ледяного взгляда, от этого тихого гнева, который был страшнее любого крика.

– Кто дал приказ? – спросил он всё тем же тихим голосом, в котором слышались нотки смерти.

– Совет старейшин, – пролепетал один из воинов, самый молодой, тот, что ещё не научился скрывать страх за маской бесстрастия. – Тамуджин сказал… Сказал, что ты одурманен, что не видишь опасности…

– Тамуджин, – повторил Тамерлан задумчиво, словно пробуя имя на вкус, оценивая его вес и значение. – Понятно.

Он повернулся ко мне, протянул руку – сильную, мозолистую от меча и поводьев, тёплую даже на вид.

– Идём, алтан, – сказал он, и в голосе его, обращённом ко мне, уже не было ледяной ярости – только забота и сдерживаемый гнев. – Пора навестить этот совет старейшин. Пора напомнить им, кто здесь Тамерлан и чьё слово – закон.

Я взяла его руку, почувствовала силу, тепло, защиту, исходящую от этого прикосновения. Рядом с ним я снова была в безопасности, снова могла дышать полной грудью, не боясь, что каждый вдох может стать последним.

– Ты вернулся, – прошептала я, глядя ему в глаза, ища ответы на невысказанные вопросы. – Почему? Как узнал?

– Позже, – коротко ответил он, сжимая мою руку чуть сильнее. – Сначала разберёмся с предателями.

Мы вернулись в стан вместе – он на коне, я рядом, держась за стремя, как простая кочевница рядом с мужем-воином. Личная гвардия ехала следом, образуя живой щит между нами и остальным миром. Толпа расступалась перед нами молча, боязливо, не смея поднять глаза. А старейшины стояли у костра, бледные, как полотно, понимая, что затея их провалилась, что теперь придётся отвечать перед разгневанным правителем.

– Итак, – сказал Тамерлан, останавливаясь перед ними, и голос его разнёсся над притихшим станом, как удар хлыста. – Кто-то решил, что может судить мою жену в моё отсутствие? Кто-то осмелился поднять руку на хатун степи?

Тамуджин шагнул вперёд, старый, но не сломленный, гордый даже перед лицом смерти, которая, как он понимал, была неизбежна. Выпрямился, расправил плечи, посмотрел Тамерлану в глаза без страха, с достоинством человека, уверенного в своей правоте.

– Мы думали о благе рода, Тамерлан, – сказал он твёрдо, и голос его не дрожал, несмотря на напряжение момента. – Эта женщина… Она чужая. Северная. Из тех, с кем мы воевали поколениями. Как можем мы доверять ей? Как можем быть уверены, что она не отравит твой разум, не заставит забыть о долге перед родом?