Я попятилась к шатру, ища спасения в его тени, в привычных стенах, которые ещё хранили запах нашей любви. Но путь мне преградили несколько воинов – молодых, крепких, с лицами, перекошенными от ненависти и страха. Те самые, что ещё вчера склоняли головы, когда я проходила мимо. Те самые, что клялись защищать ханский род до последней капли крови.

Лица их были каменными, без единой эмоции, кроме решимости исполнить то, что считали долгом. Руки лежали на рукоятях мечей, готовые в любой момент обнажить клинки.

– Стой, северная сука, – прошипел один из них, молодой воин с едва пробивающейся бородкой и шрамом через всё лицо – память о какой-то давней битве. – Побегать захотела? Думала, сможешь сбежать от справедливого возмездия?

В его голосе звучало столько презрения, столько ненависти, что мне стало физически плохо. Как будто стояла не перед человеком – перед воплощением всех страхов и предрассудков, что жили в тёмных уголках человеческой души.

– Отпустите меня, – потребовала я, выпрямляясь во весь рост, вспоминая гордость, с которой держались северные княжны перед лицом опасности. – Я хатун! Жена вашего Тамерлана! Вы не имеете права поднимать на меня руку! Это преступление против законов степи!

Я говорила твёрдо, уверенно, хотя внутри всё дрожало от ужаса. Вспоминала уроки матери, которая учила: "Никогда не показывай страха, даже когда боишься до смерти. Враги, как псы, чуют слабость и нападают на испуганных."

– Право даёт нам страх за род, – ответил Тамуджин, подходя ближе. В утреннем свете он казался древним, как сама степь, высушенным ветрами и солнцем до состояния мумии, но всё ещё полным жизненной силы. – Ты принесла проклятие на наши головы, северная ведьма. Тамерлан ослеп от твоих чар, но мы видим правду. И теперь ты должна ответить за всё зло, что причинила.

Он кивнул воинам, и те схватили меня за руки, стиснув с такой силой, что кости хрустнули. Боль прострелила запястья, поднялась вверх по рукам, заставив меня вскрикнуть. Но никто не обратил внимания на мой крик. Никто не пришёл на помощь.

– Что вы собираетесь делать? – спросила я, борясь с паникой, которая подступала к горлу, грозя затопить сознание, лишить последних остатков разума и достоинства.

– То, что должны были сделать давно, – ответил старейшина, и в его голосе не было ни злорадства, ни ненависти – только уверенность человека, исполняющего священный долг. – Прогнать тебя. Или убить. Как решит совет старейшин.

– Убить! – закричал кто-то из толпы, и голос этот подхватили другие, превращая в хор, требующий крови. – Только смерть ведьмы спасёт род от проклятия!

– Да! – подхватили другие, и крики становились всё громче, всё яростнее. – Сжечь колдунью! Отдать её духам предков! Пусть они насытятся её плотью и простят нам, что так долго терпели зло среди нас!

Толпа ревела, требуя крови, требуя смерти, требуя зрелища, которое подтвердит их правоту и снимет с их плеч груз страха. А я стояла в окружении враждебных лиц, ненавидящих глаз, оскаленных в злобе ртов и понимала – Тамерлана нет, помощи ждать неоткуда. Через несколько минут меня убьют, и никто не заступится, никто не встанет между мной и толпой, жаждущей крови.

И тогда во мне проснулось то, что спало долгие месяцы плена, приручения, принятия новой жизни. Ярость. Гордость. Неукротимая сила княжеской крови, что текла в венах, кровь предков, никогда не склонявших головы перед врагом.

– Отпустите! – рявкнула я, рванувшись изо всех сил, вкладывая в этот рывок всю отчаянную силу, рождённую страхом и яростью.

Один из воинов, не ожидавший такого сопротивления от хрупкой женщины, ослабил хватку на долю секунды. Этого было достаточно. Я вырвала руку, собрала пальцы в кулак и ударила его локтем в лицо, прямо в нос, как учил когда-то отец: "Бей в нос или в горло, если хочешь выиграть время." Услышала хруст сломанной кости, крик боли, ощутила, как тёплая кровь брызнула на руку.

Второй воин попытался схватить меня снова, но получил коленом в пах – грязный, но эффективный приём, которому научили не родители, а жизнь во вражеском стане, где приходилось защищаться от домогательств. Он согнулся пополам, задыхаясь от боли, лицо его посерело, а глаза чуть не вылезли из орбит.

А я побежала.

Не думая, не планируя, повинуясь только инстинкту самосохранения. Побежала, как загнанный зверь, которому нечего терять, кроме жизни. Сквозь толпу, расталкивая людей, перепрыгивая через костры и верёвки от шатров. Халат развевался за спиной, как крылья, волосы хлестали по лицу, мешая видеть, но я не останавливалась, не оглядывалась, зная, что промедление будет стоить жизни.