Я потянулась, и тело отозвалось приятной болью в самых неожиданных местах, напоминая о каждом его прикосновении, каждом поцелуе, каждом моменте, когда мы были единым целым. Тело помнило всё – силу его рук, жар его губ, тяжесть его тела над моим. Помнило каждый укус, каждую ласку, каждый момент, когда граница между болью и удовольствием стиралась, превращаясь в чистое, незамутнённое наслаждение.

Но что-то было не так. Я ощутила это сразу, как только полностью пробудилась от сладкой дрёмы. Воздух в шатре казался гуще, тяжелее, словно перед грозой, когда даже дышать становится трудно. Тишина снаружи была неправильной – не спокойной, умиротворённой тишиной раннего утра, а напряжённой, натянутой, как тетива лука перед выстрелом.

За стенами слышались голоса – не обычные, повседневные, к которым я привыкла за месяцы жизни в стане, а напряжённые, встревоженные, полные какого-то странного волнения. Они доносились словно издалека, но в них явственно слышались нотки страха, гнева, недовольства. Что-то происходило там, за стенами нашего шатра, что-то, нарушившее привычный ход жизни степного стана.

Я села на шкурах, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее, как у птицы, почуявшей приближение хищника. Предчувствие опасности – древний, первобытный инстинкт, доставшийся нам от предков, которые выживали только благодаря умению читать знаки природы.

– Тамерлан? – позвала я, хотя уже знала, что его нет. Шатёр был пуст, за исключением меня и теней, танцующих на стенах.

Куда он ушёл? Почему не разбудил? После ночи такой близости, такой всепоглощающей страсти, странно было проснуться одной, без единого слова прощания.

Я встала, морщась от боли в мышцах, непривычных к такой активности. Походка моя была неуверенной, словно у новорождённого оленёнка, делающего первые шаги. Волосы, растрёпанные после ночи любви, падали на плечи золотистым водопадом. На теле виднелись следы его страсти – синяки, укусы, метки обладания. Я чувствовала себя одновременно разбитой и обновлённой, словно умерла ночью и родилась заново утром.

Накинула на себя халат – шёлковый, лазурный, расшитый серебряными нитями, подарок Тамерлана после первой большой победы. Прохладная ткань скользнула по обнажённому телу, вызвав новую волну мурашек и воспоминаний. Я запахнула полы плотнее, затянула пояс и подошла к выходу из шатра.

Голоса снаружи становились громче, отчётливее. В них слышались гнев, страх, решимость. Я различала отдельные слова, фразы, но не могла уловить общий смысл разговора. Только чувствовала – происходит что-то плохое. Что-то, что касается меня напрямую.

Я отодвинула полог шатра и выглянула наружу, щурясь от яркого утреннего солнца.

То, что увидела, заставило кровь застыть в венах, а сердце – пропустить удар.

Весь стан собрался кольцом вокруг центрального костра, который обычно зажигали только для важных церемоний или совещаний. Сотни людей – мужчины, женщины, даже дети – стояли плотным кругом, и в их позах, в напряжённых спинах, в том, как они подавались вперёд, ловя каждое слово, читалось что-то зловещее. Что-то, напоминающее суд.

А в центре этого человеческого кольца, рядом с костром, который уже догорал, превращаясь в алые угли, стоял старейшина – седобородый Тамуджин, самый уважаемый из советников Тамерлана, хранитель традиций, голос предков в мире живых. Его обычно спокойное, мудрое лицо теперь было искажено гневом, губы кривились в презрительной гримасе, а глаза – старые, выцветшие от времени глаза, видевшие больше зим, чем было лет мне и Тамерлану вместе взятым – горели недобрым огнём.

В руках старейшина держал какой-то свиток – пожелтевший, древний, с печатями на концах. Священное писание? Кодекс законов? Или что-то более зловещее?

– …поэтому, – говорил он громко, четко выговаривая каждое слово, чтобы слышал весь стан до последнего ребёнка, – я считаю, что русская ведьма приносит несчастье нашему роду!

Слова эти ударили, как плеть по открытой ране. Я вздрогнула, инстинктивно отступила на шаг назад, в тень шатра, словно могла спрятаться от этих страшных обвинений. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а в горле встал ком, мешающий дышать. Я сжала край халата с такой силой, что побелели костяшки пальцев, чувствуя, как по спине ползёт холод – не физический, а тот особый холод, что сопровождает осознание смертельной опасности.

– Смотрите сами! – продолжал Тамуджин, разворачивая свиток так, чтобы все могли видеть странные, непонятные мне символы, начертанные на нём. – С тех пор, как она стала хатун, что происходит? Саргата, дочь военачальника, изгнана из стана без вины! Трое воинов казнены за измену, которую видел только Тамерлан! Китайцы, что раньше боялись нас, как огня, теперь осмеливаются нападать на наши земли!