– Последний шанс сказать "нет", – прошептал он мне в ухо, наклонившись так близко, что его дыхание ласкало мою шею, посылая волны мурашек по всему телу. – Последний шанс остановить зверя, что рвётся с цепи.

В его голосе была странная смесь предупреждения и мольбы, как будто часть его, человеческая, цивилизованная, ещё пыталась сдержать ту дикую, первобытную сущность, что рвалась наружу. Как будто давал мне выбор, которого на самом деле уже не было – ни у него, ни у меня.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как собственное тело предаёт меня, дрожа от желания и нетерпения. – Да, хочу. Хочу тебя. Всего. Без остатка.

И он взял меня – властно, жёстко, без церемоний и предварительных ласк. Так, как берут то, что принадлежит им по праву рождения, по праву силы, по праву любви, которая сильнее смерти. Я закричала – не от боли, хотя она была, острая и сладкая одновременно, а от переизбытка ощущений, что захлестнули, как волна океана, накрывающая с головой и не дающая вдохнуть.

– Тийм, сайхан, – рычал он, двигаясь во мне с силой и страстью, от которых кружилась голова и темнело в глазах. – Именно так. Именно для меня. Создана богами специально для моего наслаждения.

Его руки держали мои бёдра с такой силой, что наверняка останутся синяки – свидетельства этой ночи, метки обладания, которые я буду носить с гордостью, как драгоценные украшения. Каждое его движение было глубоким, сильным, бескомпромиссным, не оставляющим места для мыслей, для сомнений, для чего-либо, кроме чистого, животного наслаждения.

Мир сузился до этого шатра, до этих шкур под нами, до точек соприкосновения наших тел, до ритма, что задавали наши движения. Я кричала, не заботясь о том, что меня могут услышать, царапалась, оставляя красные полосы на его плечах и спине, извивалась под ним, то пытаясь уйти от слишком интенсивных ощущений, то стремясь навстречу, желая больше, глубже, сильнее.

А он держал крепко, неумолимо, не давая ускользнуть, не позволяя спрятаться от собственных желаний. Его тело, закалённое в битвах, покрытое шрамами, сильное и гибкое, было идеальным орудием удовольствия – и моего, и его собственного.

– Моя, – шептал он между глубокими, рваными вздохами, напоминающими рычание. – Вся моя. Каждая клетка. Каждый вздох. Каждая капля крови. Моя. Навсегда.

– Твоя, – соглашалась я, теряя остатки разума, растворяясь в ощущениях, становясь не княжной, не хатун, даже не женщиной – просто плотью, созданной для наслаждения. – Только твоя. Всегда была. Всегда буду.

Я чувствовала, как нарастает внутри что-то огромное, всепоглощающее, похожее на волну перед штормом, на лавину, готовую обрушиться с горных вершин. Чувствовала, как каждое его движение приближает к краю, за которым – забвение и экстаз, смерть и возрождение.

Он перевернул меня снова, на спину, не выходя из меня, демонстрируя силу и ловкость воина, привыкшего контролировать своё тело в любых условиях. Теперь я видела его лицо – искажённое страстью, покрытое потом, с горящими глазами, в которых плясали отблески светильников. Красивое и страшное одновременно, как лик языческого божества, требующего жертв и дарующего благословения.

– Смотри на меня, – приказал он, входя снова с такой силой, что я вскрикнула от смеси боли и удовольствия. – Хочу видеть твои глаза, когда ты кричишь от удовольствия. Хочу видеть, как ты теряешь себя и находишь заново.

Я смотрела, не отрывая взгляда, не в силах отвернуться, даже если бы хотела. Видела, как он теряет контроль, как спадает маска цивилизованного хана, политика, дипломата, открывая истинное лицо – дикого степного зверя, воина, мужчины, чьи инстинкты древнее всех законов и запретов. И это превращение было прекрасно, завораживающе, как северное сияние или солнечное затмение – редкое явление природы, которое можно наблюдать, только подвергая себя опасности.

– Минии амьдрал, – стонал он, вбиваясь в меня с силой, от которой, казалось, сам шатёр дрожал, а земля под нами вздрагивала. – Моя жизнь. Моя душа. Моё сердце.

Я обвила его ногами, притягивая ещё ближе, ещё глубже, хотя казалось, что ближе уже невозможно. Руки мои блуждали по его телу, ощущая каждый шрам, каждый мускул, каждую каплю пота, что стекала по его коже, делая её скользкой и горячей.

Мы достигли пика одновременно – в крике, в конвульсиях, в полном забвении всего, кроме друг друга и этого момента чистого, ничем не замутнённого экстаза. Мир взорвался, как будто само солнце рождалось внутри меня, рассыпался на миллионы искр, а потом медленно, очень медленно собрался заново – уже другим, преображённым, словно после сотворения.