– Сам сними, – возразила я вызывающе, чувствуя, как собственное желание растёт, подстёгиваемое его настойчивостью. Это была игра – древняя, как сама жизнь, танец доминирования и подчинения, в котором даже сопротивление было формой согласия.

Глаза его сузились, как у хищника перед прыжком. Рука метнулась к воротнику моей рубахи, сжала ткань и дёрнула вниз с такой силой, что она лопнула с треском, подобным раскату грома в горах. Рубаха расползлась, как паутина под ветром, оголив грудь, плечи, живот – бледные в лунном свете, контрастирующие с его смуглой, покрытой шрамами кожей.

– Твою мать, – выдохнула я, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой кожи, вызывая мурашки и странный, почти болезненный трепет. – Это была последняя чистая рубаха!

– Куплю новую, – хрипло сказал он, припадая губами к моей шее с жадностью изголодавшегося странника, дорвавшегося до пира. – Сто новых. Тысячу. Весь шёлк Китая к твоим ногам.

Зубы его прошлись по коже – острые, сильные, оставляющие следы, которые будут видны ещё много дней. Не просто укусы – метки. Знаки собственности. Печати, говорящие всему миру, кому я принадлежу.

– Больно, – пожаловалась я, но сама подставляла шею под его поцелуи, сама выгибалась навстречу, как кошка под рукой хозяина.

– Хорошо, – ответил он, и в голосе звучало дикое удовлетворение обладателя сокровища, которое никто не сможет у него отнять. – Будешь помнить. Каждый раз, глядя в зеркало. Каждый раз, когда другой мужчина посмотрит на тебя.

Руки его были везде – грубые, мозолистые от меча и поводьев, жадные, требовательные, не знающие отказа. Они гладили, сжимали, ласкали, исследовали каждый изгиб, каждую впадинку моего тела так, что дыхание сбивалось, а в голове шумело, как в бурю, когда ветер швыряет песок в лицо и невозможно понять, где небо, а где земля.

Он что-то шептал – на своём языке, гортанном, резком, похожем на рычание зверя или пение ветра в скалах. Я не понимала слов, но чувствовала их суть – восхищение, желание, обещание наслаждения, граничащего с болью.

– Би чамайг авахыг хүсч байна, – прошептал он, глядя мне в глаза с интенсивностью, от которой перехватывало дыхание. – Прямо сейчас. Жёстко. Так, чтобы кричала и просила пощады. Так, чтобы соседние шатры слышали, как я беру свою женщину.

Я не понимала слов, но тон его был ясен как день. В нём была обещание наслаждения и угроза одновременно. Обещание унести за грань разумного, за пределы того, что я когда-либо испытывала.

– Тогда бери, – вызывающе сказала я, откидываясь на шкуры и глядя на него снизу вверх с дерзостью, которую никогда не позволяла себе в прошлой жизни. – Чего ждёшь? Боишься?

Что-то в его глазах вспыхнуло – опасное, почти безумное. Он схватил меня за волосы, намотал их на кулак, откинул мою голову назад, заставляя смотреть ему в глаза, не позволяя отвернуться от его хищного взгляда.

– Осторожнее, алтан, – предупредил он, и голос его стал низким, рокочущим, как далёкий гром в горах. – Не дразни зверя, если не готова к последствиям. Не начинай игру, которую не сможешь закончить.

Волосы натянулись, причиняя лёгкую боль, но эта боль была сладкой, пробуждающей, как первый глоток воздуха после долгого сна. Я чувствовала его дыхание на своём лице – горячее, прерывистое, пахнущее хмельным напитком, что пьют воины после битвы.

– А если готова? – спросила я, глядя ему прямо в глаза с вызовом, которого не могла объяснить сама себе. – Если хочу увидеть зверя? Если устала от вежливости и сдержанности?

Улыбка, что скользнула по его губам, была хищной, опасной, почти жестокой. Так улыбается волк, загнавший оленя в тупик и знающий, что добыча никуда не денется.

– Тогда держись, княжна, – прошептал он, и в этом обращении, в напоминании о моём прошлом было что-то особенно возбуждающее – контраст между тем, кем я была, и тем, чем становилась в его руках. – Сегодня будет ночь, которую не забудешь до смерти.

Он перевернул меня одним сильным, резким движением, прижал лицом к шкурам – мягким, пахнущим лесом и дикими зверями. Я задохнулась от неожиданности, от ощущения беспомощности и полной зависимости от его воли. Его руки оказались под моим животом, удерживая, направляя, приподнимая бёдра так, чтобы я была открыта и уязвима перед ним.

Я чувствовала его за спиной – горячего, напряжённого, тяжело дышащего, готового взять то, что считал своим. Слышала, как он снимает остатки одежды – торопливо, нетерпеливо, как будто каждая секунда промедления была пыткой. Ощущала его взгляд на своей обнажённой спине, на изгибе поясницы, на бёдрах, и этот взгляд был почти физическим прикосновением – обжигающим, владеющим.