Мы лежали, тяжело дыша, покрытые потом и следами страсти, в объятиях друг друга. Он гладил мою спину длинными, успокаивающими движениями, целовал плечо, висок, шею – уже нежно, почти благоговейно, как прикасаются к священным реликвиям. А я чувствовала, как по телу разливается сладкая истома, как каждая мышца поёт от удовлетворения и усталости.

– Сумасшедший, – прошептала я ему в шею, вдыхая запах его кожи – соль, пот, железо и что-то ещё, присущее только ему, неповторимое, как отпечаток пальца.

– Только с тобой, – ответил он, и в голосе его звучала странная смесь гордости и уязвимости. – Только ты можешь свести меня с ума. Только рядом с тобой теряю голову и становлюсь… собой. Настоящим.

Он притянул меня ближе, крепче, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, окажусь лишь сном, миражом в пустыне его одиночества. И я почувствовала – он снова готов, снова хочет, снова голоден моим телом, моими стонами, моей отдачей.

– Ещё? – удивилась я, приподнимаясь на локте и глядя на него с изумлением и каким-то детским восторгом первооткрывателя. – Так скоро?

– Ещё, – подтвердил он с хищной улыбкой, в которой было обещание новых высот и глубин наслаждения. – Всю ночь. До рассвета. До изнеможения. До тех пор, пока ты не забудешь своё имя и будешь помнить только моё.

Его руки уже блуждали по моему телу – нежнее, чем раньше, но всё так же властно и уверенно. Они знали каждый изгиб, каждую впадинку, каждую точку, прикосновение к которой вызывало во мне трепет и желание. Он знал моё тело лучше, чем я сама, как будто был его создателем или хранителем древних тайн.

И он сдержал обещание. Мы занимались любовью до утра – нежно и грубо, медленно и яростно, на шкурах и у стены шатра, стоя и лёжа, как дикие звери и как утончённые любовники из древних трактатов. Он был ненасытен, как человек, который боится, что завтра всё это исчезнет, что счастье уйдёт песком сквозь пальцы, что жизнь, такая хрупкая и коварная, отнимет то единственное, что имеет значение.

А я отвечала ему с той же страстью, с той же жадностью, с тем же отчаянным желанием взять всё, что можно, пока есть возможность. Потому что понимала – такие ночи случаются раз в жизни. Они как кометы – редкие, яркие, незабываемые. И нужно взять от них всё, запомнить каждый миг, каждое прикосновение, каждый вздох.

Когда за стенами шатра небо начало светлеть, а первые птицы запели свои утренние песни, мы лежали в объятиях друг друга, обессиленные и счастливые. Тела наши были покрыты следами страсти – укусами, царапинами, синяками, метками принадлежности и обладания. Шкуры под нами были смяты и влажны. Воздух в шатре пропитался запахами наших тел, нашего желания, нашей любви.

– Что это было? – спросила я, поглаживая его грудь, чувствуя под пальцами биение сердца – сильное, ровное, успокаивающееся после долгой скачки.

– Любовь, – просто ответил он, и в этом коротком слове было больше правды, чем во всех поэмах мира. – В её самом диком проявлении. В самой чистой форме. Без масок. Без притворства. Такая, какой её создали боги.

Он поцеловал меня в макушку, и в этом поцелуе была вся нежность мира, всё тепло домашнего очага, вся забота, на какую только способен воин, чьи руки привыкли держать меч и натягивать лук.

– Спи, алтан, – прошептал он, укрывая меня мягкой шкурой, защищая от утренней прохлады, что проникала сквозь стены шатра. – Заслужила отдых. Сегодня ты была прекрасна, как богиня войны и любви.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной, как сон медленно уносит меня в свои объятия. Тело ныло приятной болью, напоминая о ночных удовольствиях. В голове не осталось ни одной мысли, только ощущение полного, абсолютного счастья и удовлетворения.

А перед тем, как провалиться в забытьё, услышала, как он тихо шепчет что-то на своём языке. Слова лились, как песня, как молитва, как заклинание, призванное защитить от зла и даровать благословение богов.

Но в этом шёпоте было что-то ещё. Что-то, что заставило меня вздрогнуть даже сквозь пелену надвигающегося сна. Что-то, что звучало как прощание.

Я хотела спросить, что он сказал, хотела потребовать объяснений, но сон уже утягивал меня в свои глубины, и последним, что я запомнила, были его глаза – тёмные, полные любви и какой-то невыразимой, почти смертельной печали.

Утром после той дикой ночи я проснулась одна в полумраке шатра. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь щели в войлочных стенах, рисуя причудливые узоры на полу. Шкуры рядом со мной были холодными, покинутыми, но всё ещё хранили его запах – терпкий, мужской, смешанный с ароматом нашей страсти. Запах, который я уже научилась узнавать среди тысячи других, который стал для меня символом дома, безопасности, принадлежности.