– Достаточно, чтобы провести ночь в крови, – ответил он, и в этих словах не было хвастовства или угрозы – только констатация факта, как говорят о погоде или времени суток.
Лунный свет, проникавший сквозь верхнее отверстие шатра, прочертил серебряную полосу на его лице, делая его похожим на героя древних мифов – полубога, спустившегося с небес, чтобы судить смертных. Я смотрела на него и думала, как много в нём разных людей: нежный любовник и безжалостный воин, мудрый правитель и дикий кочевник, цивилизованный дипломат и первобытная сила природы. Какая грань откроется сегодня?
Он стянул с себя доспехи движением, говорившим о сдерживаемой ярости, бросил на пол – тяжёлые, покрытые запёкшейся кровью и пылью сражения. Они упали с глухим стуком, как тела поверженных врагов. Мускулы на его спине перекатывались под кожей, покрытой шрамами – старыми, уже побелевшими, похожими на карту пройденных битв, и свежими царапинами, ещё красными, сочащимися жизнью. Каждое его движение было точным, выверенным до миллиметра, но в нём чувствовалось едва сдерживаемое напряжение пружины, готовой распрямиться с разрушительной силой.
– Устал? – спросила я, и вопрос повис в воздухе, как дымка над степью в рассветный час.
Он обернулся, и я увидела в его глазах что-то, что заставило сердце биться быстрее, а кровь – гореть в венах. Не нежность. Не ласку. Не ту спокойную любовь, что была между нами в последние недели. Голод. Дикий, первобытный, необузданный голод хищника, который долго сдерживался и наконец решил взять своё. Так смотрит волк, учуявший кровь после долгой голодной зимы.
– От войны – да, – сказал он, подходя ближе, и каждый его шаг отдавался во мне странным трепетом – не страхом, но предвкушением чего-то неизбежного. – От убийств – да. От интриг и предательств – да. Но не от тебя. Никогда не от тебя.
Он опустился рядом со мной на шкуры, и я почувствовала жар его тела даже через слои одежды. Коснулся моего лица рукой, и пальцы его были холодными, жёсткими, пахли железом и кровью – запахами войны, которую он принёс с собой в наш дом. Я не отстранилась. Что-то в его глазах говорило о потребности, которую нельзя было отвергнуть, не причинив боли нам обоим.
– Сегодня я понял, – продолжал он, и голос его стал глубже, интимнее, словно делился тайной, доступной только нам двоим, – что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на церемонии и условности. Слишком хрупка, чтобы откладывать на завтра то, что хочешь сегодня. Слишком непредсказуема, чтобы верить в "потом".
– О чём ты говоришь? – спросила я, хотя уже знала ответ, чувствовала его в воздухе, в прикосновениях, в том, как изменилось его дыхание – стало глубже, тяжелее.
Вместо ответа он поцеловал меня – грубо, требовательно, со всей силой сдерживаемой весь день страсти, так, что губы обожгло, словно от глотка крепкого вина. В этом поцелуе была ярость, и страсть, и что-то ещё – отчаяние человека, который хватается за последнее, что у него есть, за единственное, что имеет смысл в мире, полном предательств и крови.
Его руки скользнули по моим плечам, спине, забрались в волосы, сжали их у основания, не давая отстраниться. Но я и не хотела. Его жажда была заразительна, как огонь, перекидывающийся с дерева на дерево в сухом лесу.
– Хочу тебя, – прошептал он мне в губы, и каждое слово было пропитано желанием, густым и тягучим, как мёд. – Хочу так, что схожу с ума. Так, что забываю, кто я и зачем живу.
Руки его скользнули к моей шее, обхватили её, сжали – не больно, но ощутимо, давая почувствовать силу, власть, безраздельное право брать то, что хочет. В этом жесте была демонстрация превосходства, но и уязвимость – он показывал, что может причинить боль, но выбирает нежность. Или почти нежность.
– Ты грубый, – прошептала я, но не оттолкнула, не отстранилась. Тело моё уже откликалось на его прикосновения, как струна на касание опытных пальцев музыканта.
– Знаю, – усмехнулся он, и в этой усмешке была опасная самоуверенность хищника, знающего, что добыча никуда не денется. – И тебе это нравится. Нравится, когда я такой – настоящий. Без масок. Без притворства.
Он был прав. Проклятье, он был прав. Эта грубость, эта дикость, это первобытное желание обладать и подчинять будили во мне что-то такое же древнее, звериное, чего я не знала в себе раньше. То, что цивилизованная княжна Зарецкая никогда не позволила бы себе чувствовать, считая недостойным, низменным, почти животным. Но здесь, в степи, под звёздным небом, в шатре человека, чья кровь помнила кочевья предков, эти чувства казались естественными, как дыхание.
– Сними, – приказал он, дёргая мою рубаху грубым, нетерпеливым движением. В его глазах горел огонь, который я видела лишь однажды – в ночь нашей первой близости, когда он взял меня, не спрашивая разрешения, утверждая своё право.