Саргата кивнула, подняла свой кинжал, спрятала за пояс. Собрала остатки трав в мешочек.

– Может быть, ты права, – сказала она у выхода. – Может быть, он действительно тебя любит. Береги это счастье, северная. Потому что любовь – самое хрупкое, что есть в мире.

И вышла из шатра, исчезла в вечерних сумерках.

А хан бросился ко мне, обнял, прижал к себе так крепко, что больно стало дышать.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он тревожно, осматривая порез на плече. – Дым не причинил серьёзного вреда? Заклинания не подействовали?

– Не знаю, – призналась я, прислонившись к его груди. – Что-то внутри изменилось. Стало… не холоднее, но как будто осторожнее. Как будто часть доверчивости ушла навсегда.

Он коснулся моего лица, заглянул в глаза, словно ища следы колдовского воздействия.

– Послушай меня внимательно, – сказал он серьёзно, беря моё лицо в ладони. – Я люблю тебя. Больше жизни. Больше власти. Больше всего на свете. Никогда не говорил о тебе плохо. Никогда не смеялся. Никогда не называл забавой. Ты слышишь меня?

– Слышу, – ответила я, и слёзы потекли сами собой – от облегчения, от остатков страха, от понимания того, как близко была к потере всего. – И я люблю тебя. Несмотря ни на что. Вопреки всему.

Мы обнялись, стоя среди пепла растоптанных трав, среди обломков чужой ненависти. За стенами шатра жизнь стана текла своим чередом – никто не знал, какая драма разыгралась здесь.

Саргата исчезла с закатом, как обещала. Говорили, видели её одинокую фигуру на дороге, ведущей на запад. С тех пор никто её больше не встречал.

И вместе с ней ушла последняя угроза нашему счастью.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Я ещё не знала, что судьба готовит испытания пострашнее ревности отвергнутой женщины.

Но в ту ночь, лёжа в объятиях мужа, слушая его спокойное дыхание, я была просто счастлива. Счастлива тем, что мы остались вместе. Что любовь оказалась сильнее ненависти.

Что даже колдовство не смогло разрушить то, что связывало наши сердца.

Он вернулся в шатёр поздно, когда весь стан уже спал, погрузившись в тяжёлую тишину степной ночи. Только отдалённый вой волков нарушал безмолвие, да изредка фыркали лошади в загонах, тревожимые ночными запахами. Звёзды висели низко, словно подвешенные на невидимых нитях серебряные лампады, и полная луна заливала стан холодным, мертвенным светом, превращая простые шатры в таинственные силуэты древних чудовищ.

Я лежала на шкурах – мягких, роскошных, добытых в северных лесах – и чинила разорванный во время битвы плащ. Занятие бессмысленное, почти механическое, но мне нужно было чем-то занять руки, иначе они бы задрожали от воспоминаний о том дыме Саргаты, что всё ещё пульсировал в крови странной тревогой, как отголосок древнего проклятия. Пальцы скользили по ткани, вдевая нить в иглу, протягивая стежок за стежком, но мысли были далеко – в лабиринтах страхов, что разбудила во мне попытка колдовства.

Полог шатра отбросили резко, так что холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставив пламя светильников затрепетать испуганными бабочками. Я вздрогнула, роняя иглу, и повернулась к входу.

Вошёл он не тихо, как обычно приходил после долгого дня государственных дел, а резко, словно раненый зверь, ищущий убежища. На лице – кровь: разводы и брызги, уже подсохшие до бурого цвета, делавшие его похожим на древнюю погребальную маску. На доспехах – вмятины и царапины, говорившие о жестокой схватке. А в глазах – что-то тёмное, опасное, почти незнакомое, как будто смотрел на меня не муж, а чужак, вселившийся в его тело.

Он остановился у входа и смотрел на меня так, будто видел впервые или прощался навсегда. В его взгляде была жадность умирающего от жажды, что смотрит на последний глоток воды.

– Где ты был? – спросила я, откладывая шитьё и поднимаясь навстречу. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела – в нём слышались и тревога, и облегчение, и что-то ещё, чему я сама не могла дать имя.

– Разбирался с предателями, – ответил он коротко, и каждое слово падало тяжело, как камень в тёмную воду. – С теми, кто думал, что может плести заговоры за моей спиной.

В голосе его звучала усталость, но не простая, не та, что приходит после дня тяжёлого труда. Эта была глубже, страшнее – выжженная, как после пожара, уничтожившего всё живое. Так говорят люди, видевшие слишком много смертей за один день.

– Много их было? – спросила я, делая шаг ближе, но не решаясь прикоснуться. Что-то в его позе, в напряжённых плечах, в сжатых кулаках говорило о буре, всё ещё бушующей внутри.